Карлайл, Англия, 2075 год. 18+
Мира, каким его знали больше нет. Границы измерений стёрты, новые расы, новые войны, общая опасность и борьба за власть. Присоединяйтесь к новой реальности.









The Shadows of Dimensions

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The Shadows of Dimensions » Чаепитие в склепе » Кровь и пот


Кровь и пот

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

http://i.imgur.com/CbytvPW.png
Jane Spender & Kendall Rice http://funkyimg.com/i/ZizW.gif Карлайл, Англия; март 2075 года, одна из тайных баз Подполья.   http://funkyimg.com/i/ZizW.gifС тех пор, как генерал Райс стал главой Подполья, безусловно, многое изменилось и для него самого, и для Джейн. Взрыв банка крови ещё впереди, как и многие другие, судьбоносные для Англии и для мира в целом события. Но что делает генерал Райс, обнаруживая лейтенанта Спендер в полубессознательном состоянии? Спасает ценой собственной крови. 

+1

2

♫♪ Sleeping At Last – Arctic

Очередная серия гудков в телефонной трубке резко обрывается, я бросаю мобильник на стол. Зачем я звоню? Что хочу услышать? Он занят, по-настоящему, без издевки и пафоса занят. Это совсем не тоже самое, что доставать бывшего парня, мы никогда не были по-настоящему вместе, и никак иначе не могло закончится то, что так нелепо началось 7 лет назад. Я - солдат, помнить об этом, забыть все прочее, и быть тем, кем я должна быть, так я хотя бы могу быть полезна, а предаваться отчаянной тоске можно и в свободное время. Я откидываюсь на жесткую спинку кресла и мне кажется, что спина немного саднит, но все это только фантомная боль. раздражение от иглы давно сошло, выбитые на коже буквы уже прочно въелись в плоть и даже прошли к кости. Но почему-то мой разум убеждает меня, что при мыслях о человеке, чье имя стало одной из последних татуировок на моей спине, боль разливается от лопатки до лопатки. Впрочем, этой боли уже недостаточно, чтобы отвлечь меня. Я смотрю на порцию крови...она лежит тут уже четыре дня, но я ощущаю отвращение от одного взгляда на герметичную упаковку, разум готов разрушить тело под натиском собственных сомнений. Я поднимаюсь с кресла и иду к окну, как жаль, что я не курю и не могу обдолбаться травой, сейчас было бы крайне кстати вдуть косячок и половить розовых пони, пока моя жизнь превращается в ад...Хотя. кого я обманываю, она давно уже переплюнула уготованную мне в преисподней сковородку.

Еще около получаса я хожу из угла в угол небольшой квартиры в Карлайле. зачем я вобще сюда приехала, во мне нет нужды, я могла остаться в американском отделении, но как досужий пес поперлась за генералом в местный штаб. Его выбрали главой Подполья, а я всего лишь солдат. Он не звал меня. То есть напрямую он не говорил со мной о поездке, но собирая активную группу в Англию в списке завизировали мою кандидатуру и я приехала, чтобы что? Ходить по пыльной комнате затрапезного отеля и ждать, но ведь ждать то по сути мне нечего. Он не позвонит и не придет, он занят, а во мне...просто...нет...нужды.  Пожалуй себе стоило ответить на этот мучительный вопрос. Вот что именно превращало меня в комок нервов, жаждущий физического воплощения внутренней боли. Я была не нужна. Большую часть жизни, которую я помню до армии, я была ненужной, чужой и лишней.  Служба все переменила, а Кендалл, из-за него я вобще поверила в невозможное. в тот факт, что могу быть для кого-то по-настоящему важной. Но это до поры...пока не найдется нечто или некто по-настоящему стоящее. И во время таких размышлений я думала, о какой-нибудь блондинке с высокими скулами, которая непременно окажется рядом в нужный момент и станет явным подтверждением того, что я -никчемное, ненужное существо сомнительного происхождения. если бы только алкоголь имел на меня тоже воздействие, что на людей, я бы сейчас же натрескалась до полусмерти, но увы. А значит оставалось одно. Я схватила с вешалки черный кожаный пиджак и пошла на улицу.

На улице было свежо, уже через десять минут пути я шмыгала носом и ежилась, пряча руки в карманы. Я точно знала одну из явок, где находилась опер группа подполья. и я знала, зачем иду туда. Однажды, избивая меня, Джефри сказал, что поскольку я не могу сдохнуть своей смертью, это правильно, что  человек вроде него может отделать меня, и не опасаться за это какого-то воздаяния. Даже будучи абсолютно трезвым мой отчим считал, что именно так следует понимать гармонию сосуществования рас. Я не думала о том, насколько он прав или нет, я просто ненавидела его и надеялась не потерять сознание до того, как ему надоест меня шпынять. освободившись от него я начала по-настоящему новую жизнь, но хватило меня не надолго. все изменила встреча с Итаном и его смерть...от моих рук.

С тех пор боль была и наказанием и расплатой и справедливой карой и принимала я ее совсем иначе, хотя причины были всегда одни и те же. Я оставалась изгоем для кровников и выродком для людей. И зачем только Райс так старательно убеждал меня в обратном, пытался что-то доказать мне, а в итоге нашел дело куда более достойное...
- твое слово - внезапно из раздумий меня выводит голос, сиплый, будто надтреснутый, я даже не заметила как дошла до нужного адреса и поднялась по темной лестнице на нужный этаж.
- земная твердь - бросаю я небрежно.
- по нашими ногами - с кивком отвечает он и впускает меня.
Дальше все происходит будто по досконально отрепетированному сценарию. В одной из комнат  семеро "солдат" разбирают оружие. Обходимся без имен и представление, хотя парочка из них смотрит с подозрением, когда я предлагаю погоняться на кулаках до перво крови. Я и представить не могу чем обернется для меня эта невинная попытка спустить гнев в драке. В подвале оказывается довольно просторный тир, который. впрочем, выглядит не слишком вместительным, когда набивается дюжиной массивных мужиков и женщин с оружием.
Я укладываю троих подряд в пяти раундах. у меня только рассеченная губа.
- Какого хера, Спэндер, -   я слышу голос, вижу лицо, но не помню кто этот человек, с мелкими темными глазками, смахивающими на свинячьи.

- Я учился с ней в Лэнгли,  а вы в курсе что она  полукровка... что еще никому в глотку не вцепилась...выродок, а вы то думаете, чего она вас тут как детей разделывает.. - зло сплевывает Бенджамин Распайл, которому я надрала задницу на выпускном экзамене по рукопашной. И тут я понимаю, что оказываюсь в змеиной норе полной до верху черными гадюками, мои плечи запястья фиксируют мгновенно заводя за спину, а потом бьют. Но это совсем не то, что позволял себе отчим и не честный бой. И я вырываюсь. сбиваю кого-то  ног, но скоро сама лечу на пол, и теперь удары сыплются чаще и мощнее. Я не пила кровь 4 дня, мои сил не могут даже сравниться с привычным состоянием нормы, особенно после часовой "дружеской разминки". Что-то опускается на мой висок, тяжелое, острое...чья-то нога, мир меркнет. в темноте я еще какое-то время могу слышать, как кто-то ругается, хотя разобрать тревожных восклицаний я уже не могу. Потом мир качается...меня куда-то несут, потом тишина и пахнущий дождем асфальт под щекой, в темноте спокойно, нет мыслей, сейчас мне больно везде или нет...не так, я и есть боль, наверное вот после таких мыслей умирают может и мне повезет. Кендалл- моя последняя мысль, и сожаление, и благодарность, а потом тишина и замедляющийся пульс. так похожий на телефонные гудки, на которые я так и не дождалась ответа.

+2

3

Долг. Ответственность. Свобода. Честность. Эти четыре слова стали постоянными спутниками генерала Райса, с тех пор, как в начале года, одним колючим, тёмным февральским днём, был избран новый глава Подполья. Среди прочих кандидатур предпочтение отдали именно Райсу – человеку, двадцать лет подряд прослужившему в военной разведке, генерал-майору американского Министерства обороны. Почти в полном составе его разведывательный отряд «Волкодав» присоединился к Подполью семь лет назад, и для организации это приобретение, несомненно, оказалось ценным. За прошедшие семь лет заметно расширилась научно-техническая сеть отслеживания и сбора информации, хоть и до технологий ЦРУ в его лучшие годы, безусловно, было ещё далековато, всё же определённый прогресс невозможно было не заметить. Пистолеты, винтовки, бронежилеты, взрывчатка – у солдатов Подполья оказалось достаточно ресурсов для того, чтобы дистабилизировать обстановку и заметно покачнуть лояльность общества к нынешней власти в обратную сторону. Именно это Кэндалл считал своим долгом – вернуть прежнюю свободу человеческой расе, прекрасно осознавая долю собственной ответственности и придерживаясь в своём круге максимальной честности. Разумеется, он не питал каких-либо иллюзий относительно целей Подполья, и совершенно точно не был заражён этой типично американской пафосной патриотичностью, какую и после катастрофы из некоторых экземпляров калёным железом не выбьешь. О каком патриотизме вообще может идти речь, если в семнадцать лет его буквально пинком под зад отправили на линию огня в Ирак? Считать после этого, что власть имущие всегда лучше знают, как поступить в той или иной ситуации – верх идиотизма. Впрочем, вся американская история оказалась красноречивым примером того, как такие здравые понятия, как «долг», «свобода» и «честь» толкуются разными людьми по-своему, чаще – в угоду собственных интересов. Нельзя сказать, что участники Подполья в чём-то сильно от тех людей отличались – здесь хватало и тех, и других. Кто считал полукровок отродьями и кто им доверял. Кто готов был развязать войну и кто предпочитал обойтись более мирными способами. Занятие здесь находилось всем. Однако Райс уже с первых дней вступления в должность ясно для себя решил, что важнее внести внутренний раскол в существующую форму власти. Когда придёт для этого время.

С Джейн они с тех пор стали видеться редко. Сказать, что эта девчонка семь лет назад стала порождать в нём массу противоречивых чувств – значит, ничего не сказать. Разработка новой модели обратного коллайдера и вероятность, что он сработает, если до этого момента в Подполье снова не нагрянут с чисткой – порождала массу чувств даже ещё более противоречивых. Генерал Райс никогда не отличался репутацией заядлого любителя женщин, хоть и их в его жизни было достаточно, чтобы он понял, что не создан для этого. Военные операции, разведка, аналитика, просчёт дальнейших событий до мельчайшей детали, своевременная реакция – вот те области, в которых он себя чувствовал, как рыба в воде, и ни одна женщина не стала бы мириться с тем фактом, что работу любят больше неё. И такая хрупкая, неоднозначная материя, как любовь, всё ещё оставалась для него явлением не до конца понятным, в отличие от чётких, выверенных действий в той или иной экстренной ситуации. Нельзя сказать, что прежде он не ощущал чего-то подобного. Наоборот, чувства, которые он испытывает теперь к Джейн, были хорошо ему знакомы, только возникали при совсем иных обстоятельствах. И он понятия не имел, что с этим делать.

Сегодня Райс направляется в исследовательский отдел. В воздухе пахнет сыростью, холод лишь хлещет по лицу, не забираясь под ткань кожаной куртки. Вокруг – ни одной живой души, и прежде, чем свернуть налево, Кэндалл озирается по сторонам, чтобы убедиться, что это впечатление не обманчиво. Старая привычка военного разведчика. Однако что-то его останавливает. Райс не двигается с места, вглядывается в тёмный переулок справа от себя. Видит ботинки, край джинсовой ткани на чьих-то ногах – дальнейший обзор преграждает расположенное перед ним здание. От солнечного сплетения до горла поднимается ощущение обжигающей горячи, и Кэндалл инстинктивно прибавляет шаг. Приблизившись, он видит Джейн, лежащую на земле. Бровь рассечена, у глаза виднеется синяк, под носом – запёкшаяся кровь.
Вот чёрт, – почти беззвучно проговаривает Райс, ощущая мерзкий холодок по спине; затем опускается на колени и прикладывает два пальца к вене на шее. Пульс есть. – Джейн, – он касается её лица, поворачивает к себе, – Джейн, ты слышишь меня? – он приподнимает ей веки, замечает, что она без сознания. – Чёрт, чёрт, чёрт. – Райс оглядывается, берёт Джейн на руки, вносит в медицинский корпус, на ощупь кладёт её на операционный стол, зажигает свет, запирает за собой дверь. – Джейн, очнись, очнись же. – он похлопывает её по щекам, а в следующее мгновение видит, как подрагивают её веки, скользит взглядом по её пересохшим, бледным губам. Райс колеблется ровно секунду. А затем вытаскивает нож, закреплённый на поясе в чехле, и одним точным движением проводит по коже чуть выше сгиба локтя, почти не поморщившись. Положив нож на стол, свободной рукой он приподнимает голову Джейн:
Давай же.

+2

4

Первую татуировку я сделала в 13, втихаря, сама - иголкой и  чернилами. Это был кельтский крест - благословение воинов в пути, он был не очень аккуратный и немного неровный, но точно перенесенный из книги по истории кельтов, лежавшей под ножкой кухонного стола. Конечно, она потом покрылась сеткой гнойника, потому что смачивать иглу в водке не достаточно, хорошо бы и чернила брать специальные и отец меня выдрал так, что при желании этот крест можно было и у меня на спине очертить. Он нарочно молотил ремнем обмотанным дратвой и вдоль спины и поперек, чтоб мне не повадно было дурь всякую на себе рисовать. А потом я неделю красила после школы сарай в одни руки - как можно догадаться, это чтобы на художества меня больше не тянуло. Меня и не тянуло до самой академии. А там я уже и не думала останавливаться. Вся жизнь, все мысли и мечты со мной на моей коже, под тонким слоем эпидермиса и я под их защитой. Вторая кожа - так я воспринимала частую сетку замысловатых рисунков и мне нравилось, что даже на запястьях и у основания шеи у меня есть рисунки. И хорошо, что до сплошного орнамента я дошла уже побывав в армии, там всю стеснительность логичную и свойственную от природы быстро стерла первая шрапнель, теперь вокруг шрамов от пуль ветвился раскидистый клен. Я долго не могла выбрать рисунок для последнего белого пятна на моей коже. Пространство между лопатками не носило какого-то сакрального характера для меня, просто не случилось ...до определенного момента. Мою жизнь можно прочитать в моих татуировках как карту, аккуратно составленную по старым системам ручной картографии, но то, что оказалось между лопатками... это уже не о событиях и мыслях, это о сердце. и не важно, что эта татуировка располагается с другой стороны, и ветееватые буквы трудно прочесть с первого раза, зато сделав ее я почувствовала себя целой, наконец-то определившейся, правда длилось это не долго. Слишком много в этой жизни проходило поперек моих желаний и я смирялась, вставая в ружье каждый раз по тревоге. Я же- солдат.

Сдохнуть на поле боя - крайне почетно, чтобы не говорили о тщетности нынешних военных компаний, но хотя бы с точки зрения милитаристской пропаганды правильно и нужно верить в то, что смерть в бою с противником - достойный конец. А вот принять встречу с безносой благодаря своим сослуживцам... да еще такую унизительную - ботинком в висок, да чтоб размозжить голову, зато может обойдется без надрывных причитаний, полных фальши как это часто бывает с военными не склонными обрастать друзьями. Лин поплачет, братец, если его удастся разыскать получит парочку моих наград за операции которых не было и памятный брелок со знаком континентальной армии. Я сознательно не думаю о Райсе в ключе печального прощания со мной, надеюсь в случае моей безвременной кончины он будет просто очень занят. Слишком занят чтобы вовремя взять трубку и узнать где нашли мой труп. Эта мысль пропитана обидой. стоп. мысль. Я могу думать... опять не сдохла, что ж за организм такой и не кровник и не человек, а все не сдохнуть никак. Я чувствую кровь, сочащуюся из раны на виске, и боль при вдохе, потому что что-то больно сдавливает грудь, наверное сломана пара ребер. Моя кровь уносит последние силы, я так и оставила пакет с синтетиком в шкафчике, сейчас бы очень пригодился. По крайней мере я в самом деле жива и это очень странно, но еще более странно, что я не лежу мордой в какой-то зловонной луже в подворотне, меня несут я ощущаю ладонь на плечах и под коленями. Но сказать ничего не могу, даже подать признаки жизни, потому что каждая попытка пошевелиться обрывается новым приливом боли, там видно и селезенка разорвана.

Кто-то зовет меня., далеко далеко будто через сомкнутые двери лифта, голос нарастает с тревогой, со страхом, таким непривычным для говорящего. Черт черт черт - слышу я ругань. Сейчас под моей спиной ровная поверхность, но лежать на ней не удобнее, чем на бугристо асфальте, больно кажется даже под ногтями и под веками. Открыть глаза, нужно открыть глаза - я честно пытаюсь, раз другой, а потом меня выгибает в дугу, я чувствую запах крови - теплой, человеческой. Сколько раз я бинтовала открытые раны, сколько их зашила и на себе в том числе но никогда прежде этот аромат не дурманил так мощно. Я никогда не желала так насыщения отнюдь не пищей. Слепо как котенок к рожку молока я тянусь к источнику моего спасения, скорее инстинктивно, а не для того, чтобы ослабить боль, я касаюсь губами мягкой кожи, знакомый вкус, какой безумно знакомый вкус, соль и сила, кровь и кожа. Я открываю глаза сделав лишь один глоток и тут же отпихиваю от себя руку, истекающую кровью.

- Нет,-  я резко сажусь и меня рвет, прямо на пол желчью и кровью, внутренности только начали восстанавливаться получив заветное насыщение кровью и моя манипуляция сделала все бессмысленным.
- Зачем?! - я валюсь назад на стол и меня начинает трясти от холода и кровопотери - уйди уйди - дай умереть - я не могу сказать ему это, не ему, не тогда, когда вижу его глаза переполненные страхом. Ну почему не сдохнуть было сразу, я, конечно мазохитска, но тут уже откровенный садизм, я не хочу делать больно кому-то, я устала делать больно даже себе - это больше не помогает, я не чувствую себя живой...нужной. Зачем я вобще есть - и я вижу лицо матери, сожалеющей о том, что когда-то была слишком наивной, рожу отчима - презиравшего меня за самое бытие, живи я даже в другом городе - была бы укором его мужской несостоятельности - что может быть обиднее, физиономию брата и его - ну что ты в жизни хорошего сделала, родиться нормальной и то не смога, глаза отца, лицо Кендалла.
-  Не хочу...уйди..слишком больно - я начинаю задыхаться, тогда он хватает меня за голову, склоняется ко мне и заставляет пить его кровь, я давлюсь, слишком много сразу. Я давно без подпитки, а это человеческая, живая кровь, глаза мои закатываются и руки мякнут в экстазе насыщения, ребра болят гораздо меньше, висок кровит но не причиняет дискомфорта - кровь притупляет все ощущения, снимает боль как тройная доза морфия. А я снова толкаю Райса, теперь сильнее, но при этом хватаюсь за куртку, чтобы приподняться - отпусти меня - прошу я его, я знаю кого и о чем прошу, но не могу так больше, сколько можно жить бесплотным поиском своего места...его нет для меня и не будет.

+1

5

Говорят, всё в этом мире заканчивается. И хорошее, и плохое. Хоть и последнее в силу субъективных ощущений длится дольше. Даже война когда-нибудь заканчивается, продлись она шесть лет или сто. Должно быть, глупо при таком раскладе всецело посвящать себя войне – и жить соответствующе. Закрыто до предела. Предпочитать короткие, ёмкие фразы длинным объяснениям. Говорить только по минимуму, а в остальное время – действовать. Когда-нибудь это надоедает. Когда-нибудь – и уж тем более на шестом десятке, – начинаешь задумываться, что из себя представляет твоя жизнь на самом деле. Вне этой бесконечной борьбы, ожидания следующего выстрела, каждого шага, который в любую секунду может стать последним. На шестом десятке начинают болеть суставы, ноют старые шрамы, да и координация так или иначе подводит. После каждого стакана виски трезвеешь всё тяжелее, по характеру становишься всё угрюмее – это только в юности жизнь представляется чем-то необъятным, необъяснимым, диковинным; с возрастом она приобретает чёткие эскизы, с возрастом всё чаще убеждаешься в том, что ничего не меняется, и люди все в сущности одинаковые, и постоянен в этом мире только один круг – страданий. В армии ты видишь войну внешнюю, в разведке – в большей степени внутреннюю. И только это никогда не заканчивается. И только это может оправдывать целый ворох привычек, что из армии поневоле забираешь в мирную жизнь, даже если они поначалу не заметны. Райс привык жить именно так. Руководствуясь чёткими инструкциями, закаменевшими с возрастом принципами, логикой, интуицией, которая в ходе той или иной операции подсказывала ему наиболее возможный исход… Он не умел жалеть кого-то. Не считал нужным кого-то в чём-то переубеждать. Озвучивать «правильные» слова, которые на деле лишь минуют подкорку мозга, не оседая в подсознании собеседника. Подбирать «правильную» интонацию, долгое предисловие. Пытаться разобраться в чьём-то душевном состоянии. Умел ли он любить? Явно не так, как это ожидают подавляющее большинство женщин. Любит ли он Джейн? Мог ли себе представить, чем дело обернётся для них обоих, когда внезапные откровения на военной базе закончились поцелуем? Чем руководствовался Кэндалл, когда заносил имя Джейн в списки формирования активной группы в Карлайл, но не говорил с ней об этом напрямую? Чем была обусловлена его внезапная отдалённость от Спендер? Он ничего ей не обещал – и она ему тоже. Но, тем не менее, первое, что он ощутил, заметив край знакомых ботинок у полупустого склада – это страх, не сравнимый со страхом за собственную жизнь под градом обстрелов.

Первое, что он сделал, переступив порог пустого медицинского корпуса – это запер за собой дверь. Затем секундное раздумье, когда взгляд с ран и запёкшейся крови падает на мертвенно-бледные губы. Никаких сомнений, когда лезвие ножа скользит по коже выше сгиба локтя – аккурат по вене. Тут, наверное, было бы уместно вспомнить неудавшихся самоубийц, режущих запястья поперёк. Так, конечно, умираешь гораздо медленнее, но всё равно умираешь. Поэтому тянуть нельзя.

Джейн вслепую тянется к его руке, касается губами его раны. Это чертовски странное ощущение – когда пьют собственную кровь. Боль чувствуется и по краям раны, и будто в самой её глубине, и вкупе со странной дрожью она воспринимается как-то совершенно иначе, чем до этого. Прежде кровь была символом смерти. В глубине иракского ада. Под раскалённым небом Судана. Боль и стремительно утекающая кровь несли с собой холод смерти. В кровников же эта ярко-алая жидкость вдыхает жизнь. Об этом очередном различии между ними Кэндалл старается не думать.

В следующую секунду Джейн открывает глаза, видит его, сгибается пополам в приступе рвоты. Окровавленное лезвие ножа со звоном падает на пол, когда Райс случайно задевает его другой рукой, отшатываясь назад.
Уйди, уйди… – глупо требовать это от него именно сейчас. Райс и не думает исполнять эту короткую просьбу. Только молчит, смотря ей в лицо, а затем так же молча запускает пальцы ей в волосы, чуть сжимает их на затылке, и приближает рану к её губам. В этот раз Спендер не сопротивляется. Чуть давится, очевидно, не успевая сглатывать такое количество крови за раз, собственными пальцами Джейн вцепляется в него, закатывает глаза, дыхание выходит из груди хрипло и шумно. Он ослабляет хватку, как в этот момент Джейн вновь толкает его от себя, в то же время хватаясь за край его куртки:
Отпусти меня, – Райс вынужден склониться над ней ещё ближе, как будто намереваясь сказать нечто такое, что должно оставаться только между ними двумя. Он усиливает хватку на её затылке, большим пальцем проведя по виску и заметив след её крови.
Ещё немного, – хрипит он, с каждым мгновением только больше приближаясь к ней и не позволяя вырваться. – Давай же, – когда Джейн делает очередную попытку оттолкнуть его от себя, Райс, заметив, как каплями падает кровь ей на шею, на край куртки, чуть ли не придавливает её своим телом к столу и буквально прижимает собственную рану ей ко рту, на этот раз едва сдерживая себя, чтобы не зарычать: – Быстрее же.

В этот раз Джейн поддаётся, а несколько секунд спустя он сам отстраняется от неё, вдруг ощутив головокружение и подступающую к горлу тошноту. На висках проступает пот – должно быть, от зажжённой над операционным столом лампой. Зажав рану свободной рукой и краем глаза замечая, как кровь каплями оставляет за собой целую цепочку на полу, Кэндалл плетётся к аптечке. Молча достаёт бинт, антисептик, льёт раствор прямо на рану, с усердием закусив нижнюю губу. Больно, но бывало и гораздо хуже. Стараясь не смотреть на Джейн, он перебинтовывает себе запястье, не без труда отрывает оставшийся кусок марли, чтобы сделать узел, а когда, наконец, поднимает взгляд и видит стоявшего перед собой лейтенанта Спендер, озвучивает первый же вопрос, который возник у него в голове, ещё когда он обнаружил её без сознания:
Кто это с тобой сделал?

+1

6

Во мне нет того, что сделало бы меня полноценной нежитью, я могу умереть от пулевого ранения, мое тело не проживет дольше 70 лет (если повезет состариться), да кровь питает меня, благодаря ей я сильнее человека, я могу выжить, если  смогу восполнить кровопотерю, и органы и кости восстановятся, получив заветную, живительную влагу. Но жажда, которую рождает мое тело, мне претит, она чужеродна для моего человеческого сознания, наверное, поэтому я провоцирую физическую боль и снова возвращаюсь к почти стершимся с кожи шрамам, чтобы открыть зарубцевавшиеся раны и ощутить себя человеком. Почти настоящим, но только почти.
Сейчас я могла умереть,  я должна была умереть, не так быстро, как это случилось бы с обычным человеком, но все же, исход был не слишком радужным. Останься я на улице, кровь из разорванной селезенки заполнила бы брюшную полость, спровоцировала бы пересыщение сосудов, и стала бы вытекать ото всюду. Давление сломанных ребер на сердце усилило бы кровоток и к завтрашнему утру, я лежала бы в луже собственной крови с пробитым виском, сердце бы остановилось перегнав всю кровь и не получив живительной подпитки. Тело так и не восстановилось бы, разукрашенное множеством гематом и кровоподтеков, бледная кожа, открытый остановившийся взгляд...
Я так ясно вижу саму себя, что невольно пробирает дрожь, когда я открываю глаза, чувствуя, как из уголков губ капает остывающая, густая кровь. Все вокруг немного кружится, потолок качается мерно, как манометр отсчитывая секунды, отсутствие боли и легкость говорят о том, что человеческая кровь действует быстро и безотказно. И острым осознанием от виска к виску меня пронзает мысль о том, чья кровь - спасает меня, чей вкус горькой солью подсыхает на моих губах, образуя корку. Я полукровка - регенерация у меня происходит куда медленнее, чем у нежити, это скорее ускоренное заживание. Хотя судя по тому, что попытка встать не опрокидывает меня назад на стол, селезенка в норме и сломанные ребра не составляют риск осколочного повреждения внутренних органов. Его кровь растекается по телу обновляя, стягивая, очищая и заставляя дышать глубже. Все тело ломит, но боли я еще не ощущаю, она придет позже, когда волна выпитой крови смешается с моей и перестань действовать как обезболивающее. Останутся и синяки на какое-то время, шрам на виске будет заживать дольше всех и наверное, даже придется пару швов наложить, чтобы не кровил.

Я слышу, как звенят склянки и шуршит упаковка бинта, генерал Райс чертыхаясь накладывает тугую повязку на запястье, я свешиваю ноги, ловя ориентацию в пространстве и медленно спустившись, захожу ему за спину. Не надо было - все, что я могу сказать ему, да, это вместо спасибо - не надо было, я стою глядя на его спину, он чувствует мой взгляд и поворачивается.
- Кто это с тобой сделал? - ответить на его вопрос, назвав имена - это ничего не изменит, все шло к этому много лет, и, наверное, я все же сама искала такой исход для себя, остановившись лишь на то короткое время, которое мы разделили на двоих. А потом поиск возобновился и я была в шаге от пропасти, от которой он оттащил меня...Не надо было.
- Отчим, отец ...сводный брат...однокурсники...дети из моего двора... сослуживцы из академии, иракские повстанцы...Я сама это сделала, генерал Райс. - становясь рядом с ним, я беру упаковку с иглами и нить, лью на кусок марли антисептик и провожу им по виску, даже не поморщившись, пока моё "обезболивающее действует", но надо торопиться. Я нащупываю пальцами рассеченный висок и заправив нить поднимаю обе руки, но тут же складываюсь пополам, прикасаясь ладонью к майке где огромным следом виднеется отпечаток ботинка. Вот теперь это ощутимо больно.
- Зря ты вписал меня в отряд... тебе я здесь не нужна, а может где-то пригодилась бы. Здесь нет дела...нет войны, на которой можно с гордостью умирать, делая все от тебя зависящее, здесь нет людей, нуждающихся в защите. Я полукровка...генерал Райс, и об этом знают почти все, я часть того мира от которого вы в том числе желаете избавиться. Я хочу быть  полезным человеком...но ведь...я не человек, и во мне нет нужды. - С виска по скуле и ниже ползет тугая струйка крови, я снова утираю ее уже перепачканной марлей.
- Это почти тоже самое, что потерять память... мне нет места ни рядом с тобой, ни где бы то ни было, и я больше не знаю ...зачем мне жить дальше. Я шла в подполье полагая, что ты прав и нельзя попустительствовать геноциду, я ведь знаю каково это..на собственной шкуре знаю, что такое  - лишний элемент. но вот одного я не учла, здесь я - не своя, я полу враг... Зачем я вам здесь, генерал? За семь лет, что мы с тобой знакомы...это было больше пыткой для тебя...зачем?
Не надо было -
я все же говорю эти слова, в несколько ином контексте, но смысл в них вложен совершенно прямой.
- Тебе тоже нужен шов, глубокий порез..вену задел - киваю я на его руку. Мне хочется заткнуться и вернуться на улицу, лечь на мокрый асфальт и ...
- Отец сказал, что не может быть больше ненужным, чужим...помехой, он просил помочь ему и я помогла, а кого просить мне, Кендалл - говорят суицидальные наклонности - наследственны, я, наверное, тому неплохой пример, но если в тебя что-то долго и усердно вбивать кулаками, рано или поздно ты обретешь веру в эти слова. Никто и никогда не говорил мне - Джейн, ты нужна, без тебя никак... Зато очень часто с сожалением и прицокиванием кто намеком, а кто напрямую, что таких как я быть не должно... безликое, лишнее существо. А пока я доказывала в рядах армии свою незаменимость на самом деле ничего не изменилось...
Я смотрю в лицо опешившему мужчине - Прости, прости меня...

+1

7

Ответственность. Простое, на первый взгляд, слово, значение которого каждый понимает по-своему. За всю жизнь Райс не был ответственен только лишь за одного человека. Их было много. Сперва он нёс ответственность за своих сослуживцев в горячих точках, вовремя оттаскивая их от вражеских пуль и тем продляя им жизнь ещё на день, неделю, месяц. Потом – за свой разведывательный отряд. За сотни и тысячи гражданских – тень неизвестности от исхода операции ощутимо нависала над ним каждый раз, и если план проваливался, Кэндалл не винил в этом никого, кроме себя. Теперь он ответственен за Подполье. Вокруг него по-прежнему десятки, сотни людей, но никогда прежде, до знакомства с Джейн, он не нёс ответственности за кого-то одного. Всё начало меняться, едва лейтенант Спендер попала к нему в штрафную часть, а он после любых щекотливых ситуаций стал её выгораживать – и это замечали многие. «На твоём месте, Райс, я бы с этой девчонкой не церемонился» – как-то сказал ему майор Бреннан, на что получил весьма выразительный взгляд, в котором без лишних слов можно было прочесть: «И хорошо, что ты не на моём месте». В этой девчонке был толк, и отправлять её в неизвестность пинком под зад – как минимум, глупо. Так Райс считал тогда. И день за днём, вспоминая сухие строчки из её досье, он задавал себе один и тот же вопрос – каково на самом деле не принадлежать ни к одной из рас? Он, по крайней мере, не рос в окружении, которое со всех сторон бы ему шептало – лучше бы тебя здесь не было, лучше бы ты сдох при рождении. Скорее, ему усердно вбивали – ты должен рассчитывать только на себя, ни на кого больше. Ты должен сбивать костяшки в кровь, даже когда сил уже не остаётся. «Ползи, сука, ползи» – иногда говорил ему дед, когда видел, что Райс норовит закончить испытание раньше положенного срока. Этого же девиза Кэндалл придерживался, едва оказался в Ираке, будучи семнадцатилетним сопляком. Ползи, сука. И плевать, что вся форма уже пропиталась потом и кровью, что ранение заметно ограничивает движения, что во рту сухо, как в пустыне, и та же самая пустыня прострёрлась под едва передвигающимся бренным телом – ползи, сука. Особенности воспитания. В этом они с Джейн тоже отличались – в него своеобразный «фундамент» закладывало окружение, ей же приходилось ковать себя самой. В одном, правда, они всё же были похожи. Оба они выживали вопреки.

Семь лет назад Райс старался переубедить Джейн. Как мог, как умел. Действительно хотел ей помочь. Даже если она его об этом не просила. Почему именно она? Ведь в его отряде были и другие женщины. Отчего ему захотелось оттаскивать за шкирку от невидимой, но вполне конкретной пропасти именно Спендер? Синдром спасателя, который Райс изо всех сил в себе не признаёт? Желание в кои-то веки решить проблему словами, а не через оружие? Джейн не просила её спасать. Не просила её переубеждать. Лезла в драки, провоцировала, распыляла, резала кожу – но спасать не просила. Между ними проходила вполне себе конкретная черта, которая их отделяла по разные стороны и званий, и жизненного опыта. Спендер – лейтенант, Райс – генерал. Она – солдат, он – главнокомандующий. За одно мгновение эта черта оказалась стёртой, за один поступок они оказались на одной стороне. А затем, после второй чистки в Подполье, Райс начал задавать себе иной вопрос – что он может ей дать? Разве есть в нём нечто такое, что заставит её вздохнуть полной грудью, пробудит желание бороться, быть нужной? Так он отстранился от неё – из желания не причинять ей больше боли, которой для неё и без того оказалось достаточно. А вышло всё наоборот. Сегодняшний инцидент вновь стёр ту невидимую черту.

Джейн подходит к нему, и он явственно видит в её глазах сожаление. Сожаление от того, что выжила. Ощущать на себе этот взгляд он не может – и потому смотрит на собственную рану, наспех перевязанную. Спендер говорит, что зря он вписал её в отряд; что здесь нет дела, нет войны, нет людей, за которых можно было бы бороться – с этим он поспорил бы, но сейчас позволяет Джейн выговориться, снова подняв голову, и внимательно смотря ей в лицо.

Я не человек, и во мне нет нужды, – на этих словах Райс сильнее завязывает узел на повязке, едва морщится, ощутив колкую боль в ране, краем глаза замечает, как на белой марлевой поверхности выступила кровь. Плевать. Он наблюдает, как Джейн уже испачканным куском бинта вытирает с виска следы на этот раз своей собственной крови. Как бы мимоходом она говорит про его рану – он лишь мотает головой, дескать, и так нормально. Краткая пауза прерывается волной новых признаний – прежде Спендер не заговаривала с ним на эту тему так подробно, не делилась с ним, даже в тот поворотный для них обоих день семь лет назад. Столь откровенная нота, проступившая в этом разговоре, Кэндалла обескураживает – он не привык к подобному, и не уверен, что Джейн действительно нужна такая же откровенность с его стороны. Должно быть, эта обескураженность видна сейчас на его лице:
Прости, прости меня… – а какие слова сейчас ей в ответ будут уместнее всех? Сможет ли он в этот раз её убедить, что она нужна – именно ему? Есть ли в нём нечто такое, что заставит её оставить прежние тягостные мысли? Брось, не порть девчонке жизнь – напрашивалась сама собой мысль, – что ты сможешь ей дать; ты, старый пёс войны, покорёженный, перемолотый этой системой? И тем не менее, Райсу хотелось верить, что сейчас он сможет что-то сделать для Джейн. Нечто сверх того, что происходило минутами ранее.

Мой отец когда-то тоже чувствовал себя лишним, – начинает Райс спустя несколько секунд паузы, механическим жестом вертя между пальцами узелок от повязки, только лишь для того, чтобы чем-то занять руки, – лишним в том мире, который изменился у него на глазах. Он работал на ЦРУ, а потом, после взрыва, решил, что будет полезен среди ему же подобных. Ушёл в Подполье. Погиб во время первой чистки. Мне было тогда четырнадцать. Никто тогда о нём больше не заговаривал. Но тень предателя… – Райс усмехается, качает головой, – она ощутима. В семнадцать я ушёл на войну, – он всё-таки поднимает взгляд, смотря в лицо Джейн, и улавливая в его выражении не то смятение, не то непонимание, к чему Райс клонит. – Точнее, меня туда отправили. Никто не имел права этого делать. Официально. А неофициально я был среди таких же сопляков, которыми не жалко было пожертвовать. Нас всех признавали неблагонадёжными, Джейн – всех, кто проливал кровь за этот мир. После этого я сделал для себя единственный вывод – что надо выживать вопреки. Даже если тебя отправляют куда-то, рассчитывая, что скоро ты подохнешь. – она знает, о чём он говорит, ведь и сама оказывалась на его месте. Тогда, семь лет назад, в штрафной части. – Здесь нет войны, через которую проходил я. Через которую проходила ты. Здесь другая война. А за этими стенами другие люди, которые не могут встать в наши ряды, потому что знают – тогда они тоже станут предателями. Я ничего не смогу дать тебе, Джейн. Я уже не молод, мне перемолола кости эта чёртова война, и в моём возрасте есть только одно преимущество – с тобой считаются. Мне не хотелось дарить тебе ложные надежды и причинять больше боли, и я ничего не смогу тебе дать, кроме, может быть, одного…

Свободной рукой он берёт её за плечо и притягивает к себе; другой касается талии, завершая это внезапное объятие, и стараясь не испачкать ей одежду проступившей на повязке кровью, шепчет на ухо:
Ты нужна мне, Джейн. Я без тебя не могу.

+1

8

Обещаю не пытаться переменить тебя, принимать тебя тем, кто ты есть, все, что мне нужно - быть с тобой, даже после ссоры осознавая, что мы вместе, даже если земля уходит из под ног - нечто подобное в той или иной форме нежные влюбленные обещают друг другу перед алтарем или на диване у телевизора, сидя в машинах на темных парковках и встречая первый рассвет вместе. И никто никогда в здравом уме или в дурной лихорадке пылкого чувства и не подумает сказать искренне, что тебя будут ломать, если ты окажешься слабее, что ты станешь уступать и в итоге твоего мнения просто не будут спрашивать. Пройдет время и от тебя ничего не останется - Галатея в руках даже самого искусного мастера  - холодный, мертвый мрамор. Привязанность как и беспочвенные обещания - для солдата - не роскошь а непотребное поведение. идущее в разрез с уставом. В каком-то смысле все кадровые офицеры больше машины, чем люди, вот только починить нас, заменив шестеренки - не всегда удается. В юности я не верила шекспировским сонетам и не искала чьей-то любви или заступничества. Сама мысль оказаться с кем-то в прочной зависимости была равносильна тому. чтобы сесть на синтетический наркотик. Физиология - это одно, а вот дела сердечные - глупость и пустая трата времени. Это в меня вросло уже в академии. По большому счету мне было настолько некогда. что впервые плотские радости я познала в кресле салона татуировок - так сказать  совместила приятное с полезным. И все таки это всегда сохраняло некий механический оттенок, не было свиданий, походов в кино или рестораны. где уж там, когда над головой свистят иракские пули начиненные ядом. Кроме того полукровки оказываясь изгоями среди обоих рас, к которым имели отношения  не являли собой завидную партию, так что даже при большом желании с моей стороны - это было бы сложно представить. Впрочем, я вобще не думала о детях...никогда, как и о мужчине способном не только самоутверждаться, унижая женщину. или исполнять роль больше той, что отнимает минут тридцать в среднем. Солдаты - хорошие ребята, верные друзья и соратники, но не больше - это табу действовало много лет, достаточно, чтобы меня парализовал тот факт, что кто-то в принципе способен вызвать во мне эту тревогу, зудящее чувство тоски и подавляющее разум ощущение эйфории от элементарного присутствия.
Любовь там или что, а мне было стыдно признаться само себе, что генерал Райс - мой командир, старший подразделения, учитель и в чем-то наставник стал мне ближе кого бы то ни было за всю мою недолгую жизнь. Было даже немного не по себе.
Все это было настолько неправдоподобно, что по началу ни он ни я не могли с этим примириться, но взаимная тяга превышала все мыслимые пределы. Через полтора года странных встреч, похожих на вспышки световых гранат, я поняла, что за ним пойду и в жерло вулкана и сердце выну кому угодно. Ошеломляющее ощущение могущества и страха вызывало слишком много вопросов, о главным был, на протяжении тех семи лет, что мы провели бок о бок не только как офицер и старший по званию. Когда я задавалась вопросом, что могу дать этому человеку, кроме вереницы проблем связанных не только с нашим статусом как военнослужащих, но и с расовой принадлежностью в том числе, на душе делалось настолько гнусно, что и взглядом встречаться не хотелось. Тогда он стал отдаляться, пока я пыталась убедить себя, что все переменится, и мои сомнения не имеют почвы, он оказался так далеко, что даже прикоснуться к нему было нельзя. Встроенные с таким трудом несмелые, колышащиеся на ветру надежд рухнули в пропасть, сгинув ам без звука и отблеска. По делом  решила я и пошла умирать дальше. Запретила себе навязчиво напоминать о собственном присутствии, молчаливо тенью следуя туда куда он отправлял меня и по рангу генерала и по статусу главы Подполья...уже после чистки. признаться, иногда я жалела, что не застала эту волну, ведь тогда шанс подохнуть был 80 к 20, если не больше.

Мое сегодняшнее откровение  - это тот порыв, который стоило подавить в себе, и я понимаю это ловя его обескураженный взгляд, я жду чего угодно, только не ответного откровения с его стороны, он не должен, это не нужно. Но он говорит об отце, о себе и я чувствую ком горечи разливающий горячую волну от солнечного сплетения.
- я хочу верить, что мы сделали верный выбор, придя в Подполье, что ты не ошибся, назначая меня в отряд быстрого реагирования, но выживать вопреки можно только ради цели - а моя цель... - я осекаюсь, потому что он произносит слова, которые саднили мой разум настойчивой трелью с тех пор, как он перестал приходить ко мне. Просто мне нечего ему дать и он наконец. это понял...а теперь выходило от как... Я не сопливая дура, не читаю романов и не смотрю романтические мелодрамы. у меня нет на  это времени, но сейчас на зависть книжным героиням и лощенным кино красавица я четко как никогда понимаю КАК и ЗА ЧТО люблю человека рядом с собой. Его неловкое объятие становится крепким, причиняя легкий дискомфорт еще не зажившим ребрам. Я позволяю себе шагнуть к нему и уткнуться в перепачканную футболку на плече, аккуратно обхватывая его за пояс. Громкий вдох. Я знаю, он это из жалости и не надо было выливать на него всю грязь, что плещется внутри, хватит и той пинты крови, которой по моей милости он лишился. Чувствую себя сволочью..последней.

- Ты не обязан говорит мне то, что я хочу услышать, ты ...хороший человек, такие мне не встречались прежде и если бы все сложилось иначе... но есть так, как есть. Я не хочу и не буду никому обузой, тебе не надо оправдываться - я трактую его фразу о невозможности что-то дать мне совсем не так, как он думал. Но разве можно поверить в то, что это выстраданное взаимное чувство, а не вымоленная подачка, чтобы не допустить фактического самоубийства.
- Я в сущности не плохой солдат и умею драться.. поживу еще, на благо тех, кто не может сам за себя постоять... дай руку - я убираю руки отступаю. Хотелось сказать совсем другое. может даже повиснуть на нем с заверениями в нежны чувствах, но... я понимаю, что что-то не так. когда горячая капля падает на мою руку, потом еще одна, дышать становится тяжело. я шумно втягиваю воздух поднимаю глаз на Раса и не могу различить его лица смаргиваю плотную плену и по щекам катятся слезы... Я последний раз плакала девчонкой, когда мне зашивали раздробленное колено. а сейчас это нечто другое. давящее изнутри, острое и тяжелое. У меня банальная первая в жизни истерика. Чертова кровь...

+2

9

Ему бы следовало сказать, что он любит её. Кажется, именно это озвучивают подавляющее большинство мужчин, когда, наконец, осмеливаются признаться, что без данной конкретной женщины им никак. Всего три простых слова. «Я люблю тебя». Давно ли ему доводилось это говорить? Занимали ли женщины его ум и сердце в той же степени, в какой теперь и то, и другое занимает Джейн? А случалось ли так, что прежде чью-то любовь ему приходилось отвергать – ради того, чтобы не обременять несчастную пустыми надеждами? Всякое случалось. За всю свою жизнь Райсу приходилось сталкиваться с чьими-то неоправданными ожиданиями, с чьей-то болью, с чьей-то горечью – и с чьей-то любовью. Это сопровождало его нечасто. В конце концов, специфика его деятельности пылким чувствам не способствует. К тому же, постоянный анализ, постоянное просчитывание всех шагов наперёд, и постоянная война сделали своё дело. Откровения о собственном отце, о годах, потраченных на то, чтобы в полной мере на своей же шкуре узнать, что такое смерть – это не то, чем можно поделиться за кружкой пива даже со своими сослуживцами, с которыми прошёл и огонь, и воду. Годы, проведённые на войне, а после и в военной разведке научили его говорить мало, прямо и по существу, думать отвлечённо, без эмоций, а действовать быстро. Генерал Райс оказался не из тех, кто с возрастом всерьёз задумывается оставить службу в военно-оборонных силах и начинает говорить о семье, о будущем, об одиночестве. Каждую ночь его встречали по-армейски голые стены, недопитая бутылка виски и смятая подушка, на которой, без сомнения, он в очередной раз проснётся в холодном поту в четыре или пять утра. С того момента, как Райс ушёл в Подполье, мертвецы стали посещать его реже, но вот эти атрибуты – по-армейски голые стены, недопитая бутылка виски, смятая подушка – оставались неизменными. К ним добавились многочисленные списки, карты, схемы операций. Большую часть из этого Райс держал в собственной голове – две чистки послужили для военнослужащих Подполья горьким опытом. И пусть кому-то подобное нагромождение сведений со временем надоедает, для Кэндалла это всегда было единственно возможной средой обитания. Привычной. Неизменной. Изученной «от» и «до». И пусть кто-то с возрастом мечтает о спокойствии, о ночах без стаканов виски и необъяснимой тревоги, Кэндалл всегда ощущал в себе жажду сделать нечто большее. И пусть к шестому десятку он обзавёлся многочисленными шрамами и рубцами, специфика работы также научила его воспринимать подобные неудобства как должное. Война наложила на Райса свой отпечаток, и он привык не делиться своими чувствами. Не прятать их под замок из-за боязни насмешки, а вот так просто – не делиться. Потому что в этом нет смысла. Потому что прикосновения иногда могут сказать больше.

Я люблю тебя. Райс уже и не помнит, когда говорил это последний раз. Кажется, что в другой жизни. Для него и для Спендер обстоятельств для подобных слов прежде не возникало. Она ворвалась в его жизнь быстро, резко, бескомпромиссно; захватила его мысли без надежды на отступление. Все эти годы, что прошли с момента их вступления в Подполья и до сегодняшнего дня, когда Кэндалл стал его главой, он задавал себе единственный вопрос – что дальше? Ты не в том положении, старина, чтобы позволять себе такую роскошь – не думать о будущем. Что будет дальше, когда тебя пристрелят – вполне возможно, что и точно также, как пристрелили отца? Что ты сможешь ей дать? Она молода, а вот ты уже нет; ей бы дышать полной грудью и жить ради кого-то другого, а тебе только и остаётся, что бороться со своими внутренними демонами. Отойди, не порть девчонке жизнь, у неё переболит и успокоится, а что творится у тебя в голове – это никого не касается. Примерно такого содержания Кэндалл вёл внутренние монологи изо дня в день. А теперь Джейн стоит перед ним, и волну откровений уже не остановить, и ему самому даже становится легче, едва он заканчивает этот внезапный автобиографичный рассказ. В его понимании говорить о подобных вещах – значит выдать гарант на доверие. Озвучивать такие слова, как «ты нужна мне» – значит, не просто сотрясать воздух. Рубеж перейдён.

Она тянется к нему, прижимается, обхватывает руками за пояс. Её тепло на его плече, её дыхание у виска. А затем, перед тем, как Джейн отступает, она озвучивает то, что при данных обстоятельствах отзывается внутри новым болезненным уколом.

Ты не обязан говорить мне то, что я хочу услышать…

Надо было этого ожидать. На фоне всего, что с ней происходило прежде, и даже сегодня – надо было. Но Кэндалл настолько пропускает через себя каждое сказанное слово, настолько ясно осознаёт всю суть своих чувств к Джейн, что в этот момент понимает – этого он не ожидал. Чёртова любовь. На всех она действует одинаково. А после за одной мыслью возникает другая – Спендер ему не верит. Он мгновенно ослабляет хватку, опускает ладони точно перед тем, как Джейн отходит от него, говоря под конец спокойное и сухое «Дай руку». Хочется сказать многое. Может быть, даже встряхнуть Джейн – не в прямом, так в переносном смысле. Но тут Кэндалл видит, как по её лицу текут слёзы. Здесь, под тусклыми лампами, он видит, как её щёки становятся влажными, слышит, как она шумно втягивает в себя воздух, а когда поднимает голову, его догадки подтверждаются.
Ты правда думаешь, что я в том положении, чтобы оправдываться? Серьёзно? – может быть, он спрашивает её об этом слишком резко, но нечто давящее и острое будто тянет его вниз, и он обхватывает руками её лицо, чтобы хоть как-то найти опору: – Послушай меня, Джейн! – он поворачивает её к себе, заглядывает в глаза, едва она начинает рыдать. Вот уж чего не хватало для полноты сегодняшнего вечера – так это истерики. – Мы в любой момент можем подохнуть. – это называется – «вовремя» же ты вспомнил об этом, старина. – И я тебе, чёрт подери, не мальчик, чтобы впустую разбрасываться словами. Я люблю тебя, Джейн. Ты слышишь меня?! Люблю. – он ощутимо вцепляется пальцами ей в волосы, даже не замечая, как кровь по его запястью стекает мимо размокшей и отставшей от кожи повязки.

+1


Вы здесь » The Shadows of Dimensions » Чаепитие в склепе » Кровь и пот