Карлайл, Англия, 2075 год. 18+
Мира, каким его знали больше нет. Границы измерений стёрты, новые расы, новые войны, общая опасность и борьба за власть. Присоединяйтесь к новой реальности.









The Shadows of Dimensions

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The Shadows of Dimensions » Портал в другое измерение » О, смерть, о, смерть, зачем пришла ты в этот раз?


О, смерть, о, смерть, зачем пришла ты в этот раз?

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

http://funkyimg.com/i/2khRn.png
Valfrida Garnet & Darnell Garnet http://funkyimg.com/i/ZizW.gif Арденау; февраль 2017 года.   http://funkyimg.com/i/ZizW.gifГде прибавляется, туда приходят и многочисленные утраты, едва ли не перевешивающие то, что в результате долгой, кровопролитной борьбы удалось обрести. В случае с Вальфридой это уже практически закон, и как быть, если смерть бесконечно близкого и мучительно долгие годы любимого человека в буквальном смысле выбивает почву из-под ног? 

[NIC]Valfrida Garnet[/NIC] [AVA]http://funkyimg.com/i/2u8tY.gif[/AVA] [SGN]http://funkyimg.com/i/2u8tZ.gif[/SGN]

+1

2

[NIC]Valfrida Garnet[/NIC] [AVA]http://funkyimg.com/i/2u8tY.gif[/AVA] [SGN]http://funkyimg.com/i/2u8tZ.gif[/SGN]

Too late you're calling out my name
To raise me up out of my grave
Alive in memory I'll stay
If you shun these waters where I lay


Любовь – какое опошленное слово, как часто им прикрывают то, что любовью назвать по сути никак нельзя. Как часто её путают с иными чувствами, как часто из бесценного дара она превращается в тяжкий крест за спиной, в цепь, прикреплённую к ноге; как часто во имя любви творится то, что порой и вовсе составляет более чем ощутимую угрозу для жизни, и как преступно часто о ней рассказывают так напыщенно и помпезно, что ни одна характеристика и ни один эпитет не в состоянии приблизиться к подлинной сути этого явления, что возникает не то в сердце, не то в мозгах, не то в почках. Мне, как врачу, должны быть свойственны весьма циничные характеристики в отношении того, перед чем обыватели привыкли испытывать не в меру сильное благоговение и что нельзя объяснить логично и ясно, а уж впадать в долгие пространные рассуждения и то грешно – когда двенадцать лет жизни отдаёшь хирургии, то так или иначе привыкаешь принимать верные решения в экстренном ритме. Ко мне, правда, такое определение подходит с большой натяжкой – так вышло, что верные решения я научилась принимать только по отношению к пациентам, с моей же собственной жизнью дело всегда обстояло непросто. Не только потому, что в одиннадцать лет я прошла через ад. И даже не потому, что заглянуть в него мне довелось и во второй раз. А просто потому, что я полюбила клирика – и умудрилась жить с этим чувством так долго, и не вверяла ни собственную душу, ни собственное тело кому-либо другому. Правда, когда любишь, то и о принятии трезвых решений не может быть и речи – звучит шаблонно, но действенность этого утверждения я бы оспаривать не стала. Ещё в Лондоне, проходя последний этап обучения – высшую подготовку, – я думала, как всё сложилось бы, если бы однажды признание не сорвалось с моих губ так естественно, словно так и должно было быть с самого начала, и если бы однажды Дарнелл не переступил порог моей комнаты, а я бы не закрыла её на ключ. Как всё сложилось бы, если бы кто-то из нас – неважно, я или он, – проявили, выражаясь языком моего отца, «благоразумие»? Могу утверждать с абсолютной уверенностью – ничего. Нет в мире ещё одного человека, который занял бы и в моём сознании, и в душе столь особенное и значимое место. Не существует второго такого мужчины, которого я бы полюбила столь же сильно, как Дарнелла. Я просто люблю его. И в этом признании нет ничего помпезного, нет чего-то мистического или необъяснимого – в нём бьётся пульс самой жизни, что так часто идёт по столь же причудливой трактории, как и все те обстоятельства, позволившие мне наконец признаваться Дарнеллу в этом без единой толики страха или опасений.

Инквизиция больше не имеет права преследовать нас за чувства, которые она считает недопустимыми и порочными. У меня нет мыслей, что нам с Дарнеллом удалось обмануть эту столь впечатляющую и по сей день удерживающую весьма ощутимый кусок власти организацию, но я не могла не испытывать освобождение, едва наш путь пролегал в Чикаго. Возвращение в Арденау больше не несло в себе тех тяжких размышлений, с какими я приехала сюда после лондонской практики – хоть и после рождения Магнуса у меня появилось масса других поводов для беспокойства, да и зло не оставило нас даже за океаном. Теперь и я, и Дарнелл отвечали не только за себя – и это радовало в той же мере, в какой и поселяло в душе зёрна нарастающей паники, но до сего дня мне удавалось сравнительно быстро с ней справиться. Как бы я ни желала, чтобы Магнус никогда не испытывал того же, что когда-то довелось испытать мне, ограничивать его свободу познания мира я не имела права. У меня появилась своя семья. Мне и Дарнеллу удалось построить собственную крепость – и какое огромное значение этот факт имел для нас обоих, испытавший столько лишений и терзаний. Я верю в Бога, но не верю в его милосердие. Как и не считала, что обрести свой надёжный тыл мне удалось только благодаря Его милости. Однако я все эти годы, связывающие меня и Дарнелла, как супругов, порой задавала себе вопрос: не поджидает ли нас за углом нечто такое, что по каждому из нас нанесёт особенно сильный удар. Не позволишь ли ты, Господи, забрать душу Магнуса, или не проснусь ли я однажды, понимая, что Дарнелла больше нет, и даже не успею увидеть пролёгшие морщины в уголках наших глаз? Быть может, именно ответ Господа не заставил себя долго ждать в этот день. Быть может, это зло так воплотилось, и именно сегодня, на этот день, ему удалось одержать победу с перевесом в одно очко. Сатана и Господь. Один-ноль. Или, быть может, просто так сложились обстоятельства. Уверена, что в последующие дни эта характеристика будет раздражать меня сильнее всего.

В этот день, после короткого телефонного звонка Дарнелл заметно заторопился, когда я стояла на кухне и рубила кусок баранины на более или менее ровные части – отказы помочь мой супруг слышал так часто, что уже почти перестал вмешиваться, когда дело доходило до проявлений моих весьма скромных кулинарных способностей.

Я не надолго, там нужна моя помощь.
Подняв взгляд и отставив нож в сторону, вытирая руки о кухонное полотенце, я смотрела вслед, ответив лишь одно:
Будь осторожен.

Вечером Магнус остался у моего отца. Захлопнув дверь морозильной камеры, где в непроницаемом мешке лежали грубо разрезанные куски мяса, я ушла на дежурство, не подозревая, что услышу, когда вернусь.

Полпятого утра. Дежурный звонок отцу перед уходом на работу не побуждал во мне волну беспокойства, а вот из-за молчавшего телефона Дарнелла я едва находила в себе силы, чтобы не поддаваться типично женской панике. Даже по дороге домой тяжёлым, традиционно тёмным зимним утром я утешала себя мыслями, что Дарнелл, возможно, просто забыл дома телефон, что я вернусь и застану его спящим, а после он мне расскажет, как всё прошло.

Когда я захожу в квартиру, царит гнетущая тишина. Я тотчас понимаю, что дома никого нет. Однако, повесив пальто на крючок и пройдя дальше, я так же понимаю, что это впечатление оказалось обманчивым. На диване в гостиной сидят Виктория и Илая, оба – непривычно бледные. Они переводят на меня взгляд, почти одновременно поднимаясь на ноги, и в желудке скручивается тугим, обжигающим спазмом паника.

Всё в атмосфере этой комнаты – даже свет от зажжённых ламп, – не предвещает ничего хорошего.
Фрида, – со мной сразу же заговаривает Мария. – Мне очень жаль и… ты должна знать, что это не просто пустые слова…
Где Дарнелл? – не надо обладать выдающимися умственными способностями, чтобы осознать, что его здесь нет.
Он погиб. – отец Кэмптон, как всегда, ошеломляет прямыми и ясными характеристиками. Я перевожу на него взгляд, чувствуя, как горячий узел в самом центре желудка подбирается к самому горлу.

Я не сразу осознаю смысл сказанного.

Так и замираю.

Виктория делает шаг ко мне – очевидно, сейчас у меня такой вид, что я вот-вот грохнусь в обморок.

Однако ощущения меня настигают совершенно противоположные – конечности будто наливаются свинцом.
Он умер? – переспрашиваю я, не веря, что это происходит именно сейчас. Отец Кэмптон едва заметно кивает. Виктория ничего не говорит, а я в следующее мгновение вылетаю из гостиной.

Запершись в ванной, я опускаюсь на пол. Реальность плывёт, размывается перед глазами. Дарнелла больше нет. Он не вернётся. Он погиб.

Повторив это про себя, в уме, я кричу. Единым, протяжным звуком.

–  Нет, нет, нет! Дарнелл! Дарнелл!

+1

3

Мы, должно быть, поспешили забыть о своей боли, слишком скоро привыкнув к размеренности и безопасности окружавшей нас жизни. И хотя я не кривил душой, когда говорил, что буду защищать своих близких даже ценой собственной жизни, ни разу с тех пор, как я стал частью настоящей семьи, не возникло необходимости подвергать себя смертельной опасности. Угроза будто обходила нас стороной. Я не должен был забывать об осторожности, не мог позволить себе забыть о том, какой мир свел нас и от какого зла мы желали укрыться за океаном. Я был и остался клириком, даже утратив благословение, магию церкви, каждое слово молитв жгло знак на моем лице изнутри, а значит и вера в моем сердце была крепка, как и прежде, возможно, даже больше. Теперь моя душа и сердце обрели гармонию, найдя единение с любимой, покой в семье и понимание тех, кем я в самом деле дорожил.И да, я стал близоруким в своем счастье, упустив одно крошечное мгновение, предрешившее судьбу далеко вперед.
И если бы я мог хотя бы предположить, что не увижу больше Фриду и сына, что мое короткое "я не надолго, там нужна моя помощь" станет прощанием... Не уверен, что остался бы, но по крайней мере, не позволил бы ей смотреть мне в след с тяжелым сердцем, уверил бы, что жизнь движется вперед всегда..Да, я бы обманул ее также, как пытался бы обмануть себя, случись с ней что-то...
Но случилось со мной.

Я давно не практиковал обряды, последний раз это было еще до того, как мы окончательно вернулись в Арденау, уже не скрываясь и не лавируя между миром прошлого и настоящего. Тогда все было более чем сложно и не столько из-за того, что вовремя серьёзного обряда я знал, что не смогу обратиться к магии, сколько  потому, что события в моей семье тогда имели куда более угрожающий характер, чем  изгнание демона. Тогда Фрида узнала о том, что Илая и Виктория вместе, что Корвин признан пропавшим без вести, практически мертвым и все это, обрушившееся на нее мгновенным осознанием едва не стоило того хрупкого семейного единения, к которому мы пришли на тот момент. События минувшего года я помню слишком четко и ярко,мы могли потерять Готтфрида в связи с тайным черномагическим обрядом...сделкой с демоном, заключенной в далекие годы, но получившей последствия сейчас. Мы могли в равной степени рисковать жизнью Магнуса и Марии, но то что минуло с Божьим благословением и тем, что перед лицом опасности нам удалось объединиться, останется в прошлом. Делая нас теми, кто мы есть, прорастая в нас, пуская корни и превращая в часть того единственно возможного пути, по которому уготовал нам Всевышней пройти своей земной дорогой. Я все также молился перед сном. Приходя в комнату Магнуса, я становился на колени рядом с сыном и мы молились разноголосием и все же в унисон произнося слова, направленные выше наших глаз, обращенных к распятию, выше дома и неба над головой. Я знаю, что ни к одной молитве Господь не остается глух, как не питала бы внутренние противоречия наша жажда заполучить все и сразу, только Ему было подвластно определять настоящее время для тех или иных событий в наших жизнях. Милосердие, с которым Господь принял меня, дважды клятвопреступника и даровал ту жизнь, о которой я не смел даже мечтать, было также неоспоримо для меня, как неправдоподобно для Фриды. В этом вопросе, она не могла преисполнить сердце смирением, как я не пытался убедить ее в этом. Но я понимал, как дорого ей обретенное счастье, как тяжело далась ей выпавшая на нашу долю любовь и не смел упрекнуть ни взглядом не делом за жестокосердие. Но молился я за не отчаяние, чем за кого бы то ни было. Чтобы только покой в нашей семье обрел отражение в ее сердце.

Я стал отцом смышленого мальчика и мужем успешного хирурга. Я был теперь преподавателем не только в университете, я учил молодых клириков, но лишь тогда, когда приходило время пройти испытание первым обрядом изгнания. Нарушив обет и потеряв церковную магию, наставником по части благочестия и верности знамени Господнему, я быть уже никак не мог. По началу меня тяготило предательство перед лицом Господа, но не после того, как я взял на руки новорожденного, кричащего сына и посмотрел на тяжело дышащую жену, мой мир вновь как в далекие годы сточной Лондонской канаве под светом луны, обрел совершенно иные краски. Этот мир был моим всецело. С той любовью, которая обратилась в силу помощнее самоистязания во искупление, я принимал и понимал себя так полноценно, как мог припомнить лишь в первые годы работы с Илаей.
После того, как Виктория взяла фамилию Кэмптон, мы решили остаться в Арденау.  Оба наших союза были настолько невозможны в глазах окружающих, настолько противоестественны и осуждаемы, что мы не нашли нужным снова отправляться за океан теряя поддержку друг друга на расстоянии. Я был рад этому, как бы там не было, Арденау дал мне  в этой жизни больше, чем я получил от родной матери, он дал мне ни одну, две жизни и теперь, встречая рождественский сочельник за большим столом в окружении всей семьи и нетерпеливо ожидающего подарков сына, я ощущал себя счастливейшим человеком, так что и умереть можно было бы без сожалений. Я и не предполагал, что холодной февральской ночью пойму, что мне есть о чем сожалеть, что я не готов, не могу уйти, не желаю, но не имею выбора.

Фрида усердно "рубила" подмороженное мясо, когда раздался телефонный звонок. Обычно я смиренно созерцал этот трудоемкий процесс, даже не смея предлагать помощь, ведь она "один из лучших хирургов двух континентов, что я мясо не нарежу!!!" Пряча улыбку я поднял трубку.
- отец Гарнет, нам нужна ваша помощь, сегодня первый обряд у Стефана...отца Уэнтворта, вы не могли бы помочь.... это в Арденау, на окраине, быть может слышали у фермеров Павенси? Их мать...
- Да я в курсе  - я знал о тяжелой одержимости из разговоров в приходской больнице, но полагала, что Официум уже отправил кого-то поопытнее молодых клириков.
- Через пару часов будет отец Кирнен, нам нужно только начать... - на том конце телефона явно смущались необходимостью просить поддержки у клирика с моим послужным списком, но я никогда и никому не отказывал.
- Я буду - коротко отзываюсь кладя трубку. Правильно одеть епитрахиль, сосредоточиться и не отвлекаться, чтобы ни было читая святую молитву - все что требовалось мне до приезда Эндрю Кирнена. Это не должно занять много времени, а уж Эндрю прекрасно справиться без моей помощи.
Я не поцеловал ее, не сказал пока или до встречи, я улыбнулся, кивнул на её "- Будь осторожнее" и ушел. Чтобы никогда больше не обнять ее и не сказать, как сильно я люблю её, как дорожу каждым мгновением рядом, я ушел, чтобы умереть.
Обряд начинался совершенно заурядно, демон был тих, привязанная женщина лишь мычала в тяжелой агонии, не открывая глаз. Я облачил молодого клирика в робу, посмотрел на часы, Кирнан задерживался.
- Убееееееееееееееееееееейте меня убееееееееееееейтееееееееееее - хрипло заорала женщина. Дальше все было слишком быстро и внезапно. Руки мальчишки задрожали и он перепугано смотрел, как тело перед ним приподнимается с кровати выворачивая кости и пуская вокруг желтоватые клубы дыма.
Демон заговорил громко, грозно, словно внезапно разразившаяся гроза. Я призывал Стефана не внимать речам нечистого, нам пришлось начать обряд, окропляя святой водой корчащееся тело. В какое-то мгновение я наклонился к женщине чертя миррой на ее лбу крестное знамение.
-  Сдохни, экзорцист - сквозь зубы прошипела тварь глядя на меня сквозь искаженные черты женского лица. Неимоверная сила швырнула меня от кровати к окну, стекла задребезжали и рухнули крошась о раму, один из осколков, самый длинный, дрогнув откололся и не разбившись отошел от рамы, меняя траекторию. Я не успел подняться, бросая взгляд на мальчишку
-Молитва, Стефан, читай Молитву и не смотри никуда только в библию. ЧИТАЙ - ору я на него и  с этим криком в мою грудь входит острый осколок, он пробивает пиджак и рубашку, рассекает кожу и рвет сосуды, кровь . И запах и вкус ее приходят одновременно, я оседаю на пол, не чувствуя ног и рук, ощущая холодное острие оконного стекла глубоко в моей груди. Будто кусочек льда от волшебного зеркала снежной королевы...совсем недавно я  читал Магнусу эту сказку и как завороженно смотрел мой шестилетний сына в окно, на хоровод снежинок, представляя что это танцуют маленькие фрейлин самой Снежной Королевы. Я будто вижу в это мгновение глаза сына. Лазоревые, глубокие, искрящиеся как глубины самого чистого моря. Мой мальчик, моя плоть и кровь.
Моя собственная плоть теряет кровь, она сочиться из груди, обтекая одежду, ребра собираясь на впадинках  деревянного пола и обращаясь в темную лужу.
- Отец Гарнет - навзрыд кричит мальчишка. Я слышу голос демона, нет, нельзя позволить этой твари добраться до Стефана.
- Читай, мальчик, читай, истово,  Госпожь с тобой Господь с тобой - говорю я в голос и шепотом добавляю, - не со мной сегодня, но с ним Господи...помоги ему - молодой клирик читает молитву, взахлеб, демон шипит и стучит о стену спинкой широкой кровати, но он уже издыхает. Вместе с его протяжным воем, я чувствую как силы оставляют меня. Во мне нет ни капли магии, чтобы одолеть боль, чтобы стянуть края раны и не позволить крови вытекать дальше. Осколок слишком большой, а руки мои слабы, чтобы вытащить его одним рывком, не увеличивая раны. Комната светлеет, когда я слышу аминь. А потом я не слышу и не вижу ничего, кроме глаз Вальфриды, моей милой возлюбленной, любящей жены, стройной семнадцатилетней девушки, ее лицо, смеющийся рот...
- Я люблю тебя - шепчет мое сердце, благоговея перед этим образом, как перед иконой. Я благодарю Господа, что Вальфриды нет рядом, я не хотел бы умереть у нее на руках, глядя в полные горя глаза, слыша как она возносит хулу Создателю, отбирающим меня у нее, снова...Я шепчу ее имя, задыхаясь от боли, и мне становится легче, боль отступает, я ощущаю легкость и пустоту. Призывный крик, повторяющий мое имя, уже не слышен мне, потому что плоть моя осталась лежать практический распятой на полу у окна, а дух покинул тело.
Я умер.
http://sd.uploads.ru/GuwtY.png
-–  Нет, нет, нет! Дарнелл! Дарнелл! - ощущаю я не коже, оставшейся далеко позади, не сердцем остановившимся в пробитой груди, но всем естеством, духом, не обремененным отныне плотью. Фрида...любовь к ней настолько сильна, что даже небо не может тянуть меня с большей силой. Я спешу к ней, чтобы оказаться рядом, унять ее боль, но я знаю, что это невозможно, знаю, что сейчас она услышит, и это правда, меня больше нет.
[NIC]Darnell Garnet[/NIC][AVA]http://s4.uploads.ru/kOLyv.gif[/AVA]

+1

4

[NIC]Valfrida Garnet[/NIC] [AVA]http://funkyimg.com/i/2u8tY.gif[/AVA] [SGN]http://funkyimg.com/i/2u8tZ.gif[/SGN]

В этот день я умерла.

Не физически, разумеется. Хотя именно физической смерти я мгновенно захотела больше всего на свете, едва отец Кэмптон (и едва ли за последующие годы я избавлюсь от привычки даже мысленно называть его по фамилии) произнёс одну фразу. Одну лишь фразу, на которой я услышала в его голосе то, чего никогда прежде не ожидала услышать – едва уловимую, но всё же вполне очевидную дрожь. «Он погиб». Дарнелл погиб. Он никогда больше не вернётся в этот дом, и я бы при любом раскладе не застала его здесь спящим, и он больше никогда бы мне ни о чём не рассказал. Ни о том, как прошёл очередной для него обряд изгнания, ни о том, каким выдался для него день работы в университете. Просто потому, что он погиб. И, буквально вылетая из гостиной, чтобы пулей проскочить в ванную и запереть за собой дверь, я не чувствую ничего, кроме ошеломляющей, жгучей боли в груди, точно мне вскрыли грудную клетку, ломая кости, и теперь разрывают артерии, сдавливают сердце, оставляют на нём раскалённой кочергой дымящиеся полосы, и стальными пальцами, железной хваткой в буквальном смысле выворачивают меня наизнанку, внутренними органами наружу, окровавленными, изорванными, пульсирующими. Я оседаю на пол, чувствуя под ладонями прохладу кафеля; в глазах сухо и, не имея возможности выплакать своё горе, кричу. Должно быть, практически также, как когда-то кричала, будучи одержимой, только в нынешнем звуке нет боли от вторжения чужого духа в собственное тело, как нет в нём и желания освободиться. В этом крике – горе. Скорбь, возведённая в абсолют. И вместе с этим криком я чувствую, как по лицу текут слёзы, только облегчения они не приносят – наоборот, обостряют жгучую боль в самом центре всего моего естества. Я сама становлюсь воплощённой болью, становясь на колени, вцепляясь пальцами в волосы, не осознавая реальность вокруг себя – из-за слёз она превращается в размытую пелену, в пространство, где мне хочется теперь находится меньше всего на свете. Я едва улавливаю голоса Виктории и отца Кэмптона, доносящиеся из-за двери. Единственным существующим в этом мире звуком для меня становится собственный крик и плач.

Дарнелл.. Дарнелл…

Закрыв глаза от обилия слёз, я растягиваюсь на холодном кафельном полу, слыша, как дверь позади меня грохочет от непрестанных, барабанных стуков, и от попыток открыть её, дёргая за ручку. Успехом эта затея не оборачивается, и через несколько секунд по ту сторону всё стихает, а я продолжаю повторять имя своего мужа – хриплым, надломленным шёпотом. С этим именем я засыпала и просыпалась, начиная с того дня, когда его обладатель – молодой, запутавшийся в своих чувствах клирик, – сказал мне, восемнадцатилетней ведьме, что всё произошедшее между нами стало ошибкой, и мы не можем быть вместе. Это имя я шептала, молясь недвижимому, слепо взирающему Иисусу, распятому на кресте. С этим именем, впечатанным в самую подкорку мозга, я делала надрезы и накладывала швы, пускала гной и вырезала опухоли. Это имя я едва слышно повторяла, лёжа в сплошных, непрекращающихся потоках крови в квартире Дарнелла, и думая, что умираю. В тот раз я спасла его от непростительной ошибки, не позволив ему убить себя ради искупления, и готовясь отдать жизнь за любимого мужчину – только лишь чтобы он сам остался невредим. Но я не смогла спасти его теперь, полагая, что тягостное чувство в глубине моего сердца – всего лишь самообман. Теперь я в какой-то мере благодарна обстоятельствам, что Магнус остался у Готтфрида и не видит моего состояния. Не знает, что его собственного отца больше нет.

Не знаю, сколько времени прошло, пока я перестала дрожать, захлёбываясь слезами, и замерла, прислонившись щекой к кафельному полу, не смея поднимать веки – то ли потому, что уже выплаканное жгло глаза, то ли оттого, что вместе с искусственным светом от зажженных ламп в ванной я окажусь в той реальности, которая мгновенно стала для меня ненавистной. В которой Дарнелл погиб, и я больше никогда не смогу к нему прикоснуться, заговорить, как признаваясь в любви, так и говоря о чём-то обыденном. Например, стоит ли ехать в Чикаго. Нужно ли крестить Магнуса. Есть ли смысл искать Корвина. Стоит ли оставаться в Арденау. За то бесконечно долгое время, что я пролежала на полу ванной, перед закрытыми веками проносятся все те события, которые в различное время происходили с нами обоими. А когда я приподнимаюсь, осознавая, что в коридоре меня наверняка всё ещё ждёт Виктория и отец Кэмптон, то направляюсь к двери, тяжело пошатываясь, точно пьяная. Отодвинув засов и замерев перед Марией, я несколько мгновений молчу, затем непривычно тихо спрашиваю, прекрасно зная, что у моей тёти, точно так же полюбившей клирика и пожелавшей прожить с ним всю оставшуюся жизнь, нет на это ответа:
Как мне теперь без него жить?

***

Отец приехал ко мне тем же днём, когда я забылась коротким и мучительно болезненным сном всего на три часа. Гордиться нечем, учитывая, что новость о смерти Дарнелла настигла меня сразу же после дежурства в больнице. Какое-то странное, будто шестое чувство подсказывало мне, что это Готтфрид, ещё до того, как я успела открыть входную дверь. Мария и отец Кэмптон не остались – я настоятельно просила их уехать, и после трёх стаканов виски, когда руки у меня уже не дрожали, старалась убедить их – но в первую очередь, конечно же, саму себя, – что со всем справлюсь. Проконтролирую организацию похорон. Магнуса с собой не возьму – и теперь в том числе Готтфриду собиралась сказать, что оторву руки любому, кто без моего ведома приведёт шестилетнего мальчишку на похороны его отца.

Реальность наваливается на меня ослепляющим комком, едва я открываю глаза после обрывистого, трёхчасового сна. Всё кончено. Именно этой фразой я буду начинать каждое своё утро впоследствии, нет сомнений. Постель на другой стороне – мертвенно холодная. И этот холод отсутствия любимого мужчины, который ещё вчера был жив, говорил со мной, и собирался вернуться после обряда, сплетает новые, липкие как паутина, нити по всему сердцу.

Дверной звонок в квартире настойчиво режет воздух, и, пройдя в коридор почти прихрамывая, я открываю дверь, видя перед собой отца.

Дарнелл умер.
Я знаю.

***

Нам нужно забрать это, – высокий, сухой служащий ритуального агентства, своими длинными, едва ли не паучьими пальцами забравшись в шкаф, где развешены вещи Дарнелла, помахал мне перед носом вешалкой с рубашкой моего супруга. – Ну, вы же понимаете, чтобы как полагается проводить в последний путь…
Забирайте только то, что вам надо. – невыразительно отзываюсь я, сидя на кровати в нашей с Дарнеллом спальне, то и дело сглатывая острый комок, возникающий в горле от присутствия многочисленных незнакомцев, копошащихся, точно муравьи, всего через несколько часов после гибели Дарнелла. – А остальное не трогайте.

Я прикрываю глаза, затягиваясь очередной порцией сигаретного дыма, но даже не чувствую собственное тело в той же мере, в какой это было ещё совсем недавно. Не плакать. Мобилизоваться. Не жалеть себя. Три главные задачи, которые я поставила перед собой практически сразу. Но я знаю, какая мысль станет главной, едва служащие ритуального агентства уйдут отсюда – как и во все последующие дни, а то и, несомненно, годы.

В этот день я умерла.

+1

5

Никто и никогда не говорил, каково это - умереть и остаться бесплотным духом, быть тем, кем ты прожил жизнь и в тоже время чем-то или кем-то совершенно иным. Души общались стражами и многое могли рассказать, но, пожалуй, из всего, что они могли поведать людям это было наиболее сокровенное, многие уходили настолько скорополительно, что переход к новой форме существования еще долго подвергался осмыслению, я слышал, что некоторые души какое-то время отказывались признавать собственную смерть и даже демонстрация трупа или могилы не была для них достойным аргументом. Куда более весомым доводом была невозможность говорить с теми, кто тебя окружает. Ведь видеть души могли только стражи и законники... Я не задумывался об этой возможности прежде, да и с чего бы? Моей работой, моим крестом и даже самой сутью бытия было спасение той эфемерной субстанции, которая представлялась мне светящимся облаком, обретающимся где-то в солнечном сплетении. Мне никогда не представлялось царствие небесной и мое присутствие в райских кущах, равно как не видел я себя и в чистилище, и здесь ни коим образом не виновато мое неверие. Я настолько поглощен был бесконечной борьбой за людские души, позже за свое единение с Богом(как я думал), а на самом деле за верность церковным обетам и потом, все что я успел прикоснуться к жизни совершенно иной, не преисполненной тягот, но гармоничной и в горе и в радости, которые можно было делить с родными и любимыми. О спасении своей души или даже о ее существовании после физической смерти, как оказалось я думал меньше всего. Я прикасаюсь рукой к ране на груди, черный пиджак, под ним рубашка скрывают багровые разводы крови, но я выгляжу также, как мое тело распростертое в ворохе осколков. Я не могу видеть себя в зеркале, но на всякий случай утираю лицо, будто кто-то может меня увидеть, будто кому-то есть дело до того, сколько крови на щеках и губах у незримого духа. Я умер, умер умер,  бредя по улицам и не чувствуя ни голода, ни холода, ни усталости я понимал, что не смогу привыкнуть к этой жизни. И не то, чтобы одиночество тяготило меня, было непривычным. Но одно дело, когда ты несешь крест искупления, ища ответы на внутренние противоречия и вознося молитвы в жестокой аскезе, и совсем другое дело ощущать боль от утраты. Я не смогу быть рядом со своей семьей, сказать хотя бы слово, неважно о чем, неважно какое, я - тихое, бесплотное создание, отчего-то не угодивший ни в ад ни в рай, лишившись жизни. Быть может так Господь видит воздаяние за нарушенные мною клятвы, не знаю, как я могу судить о Его мотивах.
Фантомные боли... как отчетливо я теперь понимаю это словосочетание. Потеряв физическую возможность быть рядом с Фридой, тем не менее я ощущаю ужасающую, глубокую и неистребимую тоску, желая быть с ней рядом как никогда.
К нашему дому я добираюсь, когда двое мужчин в серых утепленных френчах с сумкой и пакетом выходят на улицу, одевая круглые шляпы котелки. Их ожидает черный автомобиль на подобие классического английского кэба. На боковой двери надпись "Прощание"- ритуальное агентство. Я закрываю глаза, стоя на тротуаре перед домом, я смотрю в единственное светлое окно во всем доме, кроме крыльца, лишь оно тускло освещено,наша спальня...
Я не должен идти в дом, смотреть на нее ведь я не могу забрать и крупицу той печали, что раздирает ее на куски, и мне не нужно проверять, я знаю наверняка, как ей больно...мне было бы больно также, случись все наоборот. Но мертв я, она жива. Я понимаю, что не в силах уйти, только когда оказываюсь в доме, проходя мимо  журнально столика в прихожей вижу что-то вроде чека или договора об услугах. Завтра на кладбище Арденау в 11.30...мои похороны...
Меня раздирает тяжелая вина, не уберег себя, не выжил для нее, ради нее и Магнуса, оставил одних, так, должно быть, она теперь думает обо мне ощущая удушливый комок боли, разрастающийся в груди. Она одна, я не вижу одежды Магнуса и так понимаю, что он остался у Готтфрида или уехал с Марией и Илаей... Мысли о них отзываются такой же горечью, люди, заменившие мне родителей, любившие меня и защищавшие сколько я помнил их с нашего знакомства.... Но все же я опять возвращаюсь к Фриде, мысли  мои, все также упрямо влекут меня подняться к ней. Она там, больше негде ей быть в эту минуту, только в той комнате, где по ее же признанию, она чувствовала себя в покое и безопасности, там где мы засыпали и просыпались в объятиях друг друга. Мое сердце не может болеть, оно завтра будет похоронено в лакированном гробу, но мне безумно больно.
Она лежит ничком на кровати с той стороны, где обычно спал я, рядом в пепельнице много окурков, она просто лежит не плачет, не причитает в истерике, не проклинает Бога. Она молчит, глядя в потолок пустым, невыразительным взглядом - " как мертвая" - невольно думаю я. Становясь на колени рядом с постелью я хочу коснуться ее, но ладонь моя не находит опоры в ее изможденном теле, она проходит словно газовое облако через ее безвольно лежащую руку и я призываю память спасти меня, подарить ощущение ее плоти. Она дважды моргает и с трудом выдыхает прерывисто, будто только что нарочно задержала дыхание.
- Дарнелл,-почти беззвучно шелестит на ее губах мое имя.
- Фрида...моя Фрида отвечаю я ей. Комната погружена в тишину, плотную, и темную. Никого и ничего. Она закрывает глаза, а я могу лишь осесть рядом с постелью, ощущая волны ее боли, принимая их и не в силах  помочь, успокоить, поддержать. Я ничего не могу, только тосковать рядом с ней. Это ли не худшее из расплата за клятвопреступление.
Утром я слежу за тем, как она собирается на кладбище, дважды отвечая на звонок Виктории. Она бледна и глаза красные, хотя я знаю наверняка, что она не плакала. Я не смею следовать за ней на кладбище. Я боюсь. Но не увидеть себя мертвым в открытом для прощания гробу, а того, что готов вознести хулу Создателю за жестокость, согласиться с Фридой и прокричать - "за что, за что ты не даешь мне упокоиться, не отпускаешь от нее, я не могу ей помочь. Дай ей забыть меня..." Вместо этого я иду в церковь, место где я нашел себя однажды и навсегда. Я стою возле входа у купели со святой водой и слушаю тихий хорал, вознося заупокойную молитву и моля о прощении, отпущении, облегчении страданий любимой.

- Дед, почему мама не пошла с нами, и где папа, мы ведь не ходим без него, дед? - Магнус дергает Готтфрида за локоть настойчиво и угрюмо, точно также как это делает Фрида, сводя брови.
- Магнус, веди себя тихо, пожалуйста, мама на дежурстве....а папа...папа не смог прийти - наверное, второй раз за все время, что его знаю, вижу Готтфрида Лангенберга до такой степени растерянным. Я смотрю как они проходят вперед, мой сын, мой мальчик, любопытный, настойчивый, синеглазый ребенок, которого невозможно не любить.
- Папа! - вскрикивает Магнус и я вздрагиваю, он обернулся и смотрит на меня. Не в ту сторону, где я стою, не на вход и не на купель, на меня, мне в лицо. Он дергает Готтфрида.
- Вот же, дедушка, вот он - он тычет в меня пальцем, а я стою замерев и не в силах вымолвить ни слова. Готтфрид с тоской смотрит в пустоту - мимо меня и садится перед внуком на корточки.
- Магнус, малыш...Дарнелл, твой папа, он погиб... его не может здесь быть, он ...он умер - это должен был быть не он, нельзя было позволить мальчику узнать обо всем вот так, когда Фриды нет и...о чем я думаю...
- Да как же, что ты, отстань, дед! Пап, пап, дед врет мне про тебя, говорит ты умер - он бежит ко мне широко улыбаясь и демонстрируя отсутствие двух передних зубов.
На крошечное мгновение мне кажется, что я сейчас очнусь, что это сон и вот появление сына, который меня видит и слышит - есть знак того, что этот кошмар сейчас кончится. Если бы мое сердце билось в груди, непременно бы остановилось, когда его цепкие ручки прошли сквозь меня.
- Пааап? - его губы дрожат, на глаза наворачиваются слезы.
- Тише, сынок, тише, не плач - я стараюсь, я очень стараюсь улыбнуться, но на деле ничего не получается, когда я вижу как две крупные слезинки срываются по его щекам.
- Папочка, ты умер? - спрашивает мой сын у пустого угла в церкви - так это выглядит для изумленного Готтфрида и нескольких переговаривающихся прихожан.
- Да, радость моя, я умер.... - глупо, знаю, но ему еще нет 7 лет.
- Но я же вижу тебя...ты, что п-призрак ?- он начинает захлебываться и слезы сильнее катятся по щекам - почему я вижу тебя пап и никто больше не видит, я хочу обнять тебя, папочка! - он снова пытается коснуться меня, но его пальцы трогают каменную стену и он с обидой и болью смотрит мне в глаза.
- Я знаю, сынок, я тоже...так хочу обнять тебя - моя душа плачет. Кто мог подумать, что все случится так... у моего сына есть Дар.[NIC]Darnell Garnet[/NIC][AVA]http://s4.uploads.ru/kOLyv.gif[/AVA]

+1

6

[NIC]Valfrida Garnet[/NIC] [AVA]http://funkyimg.com/i/2u8tY.gif[/AVA] [SGN]http://funkyimg.com/i/2u8tZ.gif[/SGN]

Когда исчезает часть мира, время начинает течь по-другому. Со мной происходило сейчас примерно то же. За одно мгновение я потеряла не мужа. Не отца своего ребёнка. И даже не возлюбленного, чувства к которому не ослабевали на протяжении всех двадцати лет. Я потеряла ориентир – часть мира, который считала прежде неизменным и постоянным. Человека, который побуждал меня стать мягче, и самой ощущать изнутри блаженное, ничем не передаваемое чувство теплоты, словно солнечный свет, впитываясь через кожу, струится по венам и собирается в самом центре в мягкий, невесомый клубок. Счастье. Какая непозволительная роскошь в моём положении – забыться в нём. Перестать думать, будто скользкие, выползающие из мрака щупальцы больше не способны утащить в неизвестность тех, кого я люблю. Мой лимит исчерпан. Количество безвинных душ, быть может, и не перевесило приемлемую отметку, но каждая потеря неизменно ощущалась крайне остро. Я не уберегла своего брата. Не спасла сестру. И теперь не смогла уберечь Дарнелла – я должна была предчувствовать тревожный исход ещё до того, как он шагнул за порог; я должна была обратить внимание на те едва заметные, но тягостные ощущения в глубине сердца, и не должна была отгонять будто бы случайные мысли. Должна, должна… Именно это слово я шептала, когда, истекая кровью со множеством шрамов на спине, пыталась встать с колен в квартире Дарнелла, чтобы убрать следы его чрезмерного, ужасающего по последствиям искупления. Я должна – железобетонный девиз хирурга. Спасти жизнь. Сделать всё возможное, чтобы не допустить ошибки. Не жалеть. Не думать о боли пациента. А о собственной и вовсе забыть – кому какое дело, что у тебя ноги затекли, во рту пересохло и спать хочется, если перед тобой лежит человек со вскрытой брюшиной? Я должна – девиз, которому я успешно находила применение и за чертой хирургического стола, хоть и чаще всего поле его деятельности оставалось в том же аспекте спасения жизни. А теперь – всё кончено. Смерть взяла своё. И я так многого не успела. Так мало говорила Дарнеллу, сколь сильно он для меня важен. Как благодарна я ему за всё. За то, что спасал меня. Дважды. За то, что подарил Магнуса. В этих сожалениях за всё не сказанное и не сделанное, и в мыслях о невосполнимой потери так легко переступить черту, когда ощущение вечного несчастья становится единственно пригодной средой для существования, и я позволяю себе нырнуть в эту чёрную реку горя без остатка, при каждом воспоминании чувствуя не проходящую боль в области груди. Чтобы потом болело меньше. Когда – я знаю это точно, – и моё сердце будет мертво, превратившись в один только аппарат для перекачивания крови.

Едва работники ритуального агенства уезжают, как из кухни с двумя чашками в руках выходит отец. Молча протягивает мне одну, делая глоток из своей. Я также молча отпиваю, докурив перед этим сигарету и потушив о множество других окурков в пепельнице. Сев в кресло напротив, Готтфрид отставляет чашку на круглый низкий столик, несколько мгновений помолчав, затем тихо интересуется, словно не обращаясь к кому-то конкретному:
Надо ли говорить Магнусу?

Травяное пойло, приготовленное отцом, совсем не напоминает то, каким потчевал меня Дарнелл – оно более горькое и будто скользит по горлу противной плёнкой. Деваться некуда – заливать горе виски перед похоронами было бы не самой лучшей идеей.
Надо. – киваю я, не отводя взгляда от своей чашки с отваром и плавающими на самой поверхности тонкими травинками. – Но не сейчас. И его не должно быть на церемонии. Ни при каких обстоятельствах. – я поднимаю взгляд на отца, смотря на него прямо и беспрерывно, с нажимом повторяя: – Ни  при каких, папа.
Я понял тебя. – спокойно отзывается Готтфрид, и делает глоток из своей чашки. Затем, коротко откашлявшись, словно для проформы, спрашивает: – Мне остаться?
Не стоит. Я справлюсь. – ту же фразу я говорила Виктории и отцу Кэмптону, стараясь убедить в большей степени себя, чем их. – Магнусу ты сейчас нужнее.

Видимо, только этот аргумент мой папа счёл достаточно убедительным, чтобы оставить взрослую дочь осмысливать произошедшее в одиночестве. Я не могла никому из своей семьи сказать напрямую, что не в состоянии выносить их присутствие. И вовсе не потому, что моя любовь к ним мгновенно исчезла, а просто оттого, что горе – не болезнь, и для меня лучше переживать его одной.

Когда в квартире воцаряется полная тишина, я закуриваю ещё раз. В этом нечто смертоносное и медитативное одновременно – так методично отравлять свои лёгкие изнутри сигаретным дымом. И это вовсе не помогает мне успокоиться, или привести мысли в порядок – просто я чувствую, что сойду с ума, если мои руки хотя бы на мгновение останутся неподвижными.
Не плакать. Собраться. Не жалеть себя. – одними губами шепчу я, выпуская вместе с едва прозвучавшими в полной тишине словами лоскуты сигаретного дыма. Плакать не хочется. Словно неконтролируемый поток слёз, настигший меня в ванной, закончился, и запасов воды в организме больше нет – такое сравнение для медика звучит забавно.

Кажется, что проходит бесконечное количество времени, когда я, сидя на кровати неподвижно, держу между пальцами зажжённую сигарету. Докурив, я ложусь на холодные простыни – на ту сторону, где обычно спал Дарнелл. Уткнувшись носом в подушку, узнаю его запах. На мгновение возникает иллюзия, что он рядом, что я могу коснуться него, запустив пальцы в волосы, ощутив теплоту кожу. Но, открыв глаза, не вижу ничего, кроме голых стен, потолка, и пустующей другой половины кровати. Повернувшись на спину, я устремляю взгляд в потолок, думая, как хочу, чтобы этот кошмар закончился мгновенно. Чтобы время повернулось вспять, и я оказалась бы на кухне, нарезая мясо, слыша, как Дарнелл разговаривает по телефону. Господь всемогущ, но Он не может сделать так, чтобы потеря важнейшего человека в моей жизни обернулась сном. И время повернуть назад Он тоже не может. Это было бы слишком скучно, в конце концов.

Я ощущаю бегущую дрожь по позвоночнику. Руку словно обдаёт едва заметным дуновением, и я прерывисто вдыхаю, чуть дрогнув плечами от внезапного ощущения.
Дарнелл… – я прикрываю глаза, не слыша вокруг себя ничего, кроме убийственной тишины. Тишины, полной одной лишь боли.

Не знаю, сколько времени я спала. Может быть, два часа. Может, три. Какая разница, если мой сон в последнее время после смерти Дарнелла напоминал жалкие обрубки? Да и мне, по правде говоря, искренне на это наплевать.

Я скоро буду. – отзываюсь в трубку бесстрастным голосом, отвечая на звонок Виктории второй раз за утро. И не то, чтобы я испытывала раздражение по этому поводу. Совсем нет. Просто это помогает мне сохранять самообладание.

***

На похоронах отца не было. Рядом со мной стояли Виктория и Илая; краем глаза, ещё до начала церемонии, я замечаю, что они держаться за руки. Я же стою неподвижно. Взгляд едва ли что-то выражает, на лице не дрожит ни один мускул, и я не плачу. То ли потому, что меня сдерживает присутствие других людей рядом, то ли потому, что сил на это и вправду уже не осталось. На моём лице нет слёз, но сердце обливается кровью, когда я вижу перед собой Дарнелла. В гробу. С таким же неподвижным, умиротворённым лицом. На его одежде нет следов крови, руки сложены на груди, и он кажется мне живым, и хочется взять его за плечи, крикнуть «Проснись!» – всё, что угодно, лишь бы перестать чувствовать эту горячую, тугую боль в груди, точно меня во второй раз вскрывают грудную клетку и стальными пальцами сжимают сердце.

«Прощай, любовь моя», – хочется сказать это вслух, но горло словно стягивает спазмом. Я не плачу. Хотя мне чертовски хочется заплакать, видя, как этот гроб, где лежит Дарнелл, такой спокойный и иллюзорно-живой, опускают в разрытую могилу.

Я мертва вместе с ним. В эту могилу опускают сейчас и меня – не по кускам, а целиком. Без остатка.

Когда я поворачиваюсь, чтобы уйти с кладбища, то внезапно слышу, как меня кто-то окликает. Голос мне незнаком, и я перевожу взгляд, не чувствуя ровным счётом ничего. Но едва я вижу обладателя этого голоса, как сердце, до того будто бы замеревшее, начинает биться лихорадочно, отдаваясь болезненными волнами до самого горла. Этого не может быть. Не. Может. Быть.

Человек, который стоит сейчас передо мной – как две капли воды похож на моего мужа, которого я только что похоронила.

Этого не может быть. – повторяю я одними губами, ощущая, как на моих плечах позади смыкаются пальцы Марии, и в следующее мгновение я безвольно опадаю в её руках, видя перед собой одну лишь темноту.

+1

7

Я был в аду, я точно знаю как он выглядит. Там нет пылающей под ногами земли, чудовищ, пожирающих окровавленную плоть и Сатана не восседает на троне из человеческих костей. Все это если и имеется, то не для таких как я, клирикам едва ли найдется место среди тех, кто был низвергнут их молитвами и силой, вложенной в их руки самом Господом. Нам не зарезервированы места и в раю, под сияющими нимбами мы не встаем в один ряд с архангелами. Для нас, мне думается, есть совершенно иное место, где есть лишь тьма и упокоение. А вот в аду я жил 12 лет. Длинных, мучительных, наполненных привкусом  крови и тошнотворным пробуждением, утро за утром. И дело было отнюдь не в аскезе, принятой мной как искупление перед лицом Господа и Церкви. Думаю, я знал это и тогда, как знаю сейчас. В той жизни 12 лет я жил в мире, где ее не было рядом, где я не знал что происходит в ее жизни, чем она живет, кто стоит рядом с ней или касается ее плеч в охранительном жесте. Неведение губило меня отравляя душу, стремящуюся к искуплению. Я не думал, что ошибся, полюбив Вальфриду, никогда я не считал это  чем-то грязным, но нарушение принесенного обета, клятвопреступление и предательство, кололи мое сердце неизгладимым грехом. И это был ад. Лишь увидев ее спустя много лет я это понял.

В день нашего венчания, я принес ей клятву, что никогда больше не покину ее, что разделю не только горе и радость, но каждый вдох, каждый взгляд, который отнял у нее за те  12 лет ада. И ни слова о смерти в один день, будто в то мгновение смерть вовсе отступилась, щурясь и прикрывая пустые глазницы костлявой рукой от света, что излучала наша любовь. Она была сильна всегда, почти кровная привязанность с самого первого дня, ощущал я эту связь и теперь, проходя по темной, холодной спальне, где она почти без дыхания ничком лежит на постели и пытается поверить, что я снова предал ее, что меня нет рядом. Я думал, что был в аду, думал, что знаю наверняка, как он выглядит - фатальная ошибка, потому что сейчас мне есть с чем сравнить и если бы я мог материализовать боль внутри пустоты, которой стал, она бы истекала кровью.

Я знаю, почему в этот день она хочет быть одна, не позволяя никому, даже отцу и нашему сыну делить с ней утрату. Я понимаю, отчего так сух ее голос, когда короткими фразами она реагирует на все соболезнования. Это не может принадлежать еще кому-то. Я был с ней, я принадлежал ей, я и сейчас безраздельно часть ее жизни, раз не могу закрыть глаза и просто исчезнуть. И ни память, ни боль потери, она не желает отдать кому-то еще, это часть меня,  значит часть ее самой и Господи, как бы я хотел ошибаться, думать, что она в самом деле сильна настолько, что сможет в одиночку перешагнуть это и жить дальше! Она сильна, но это не свет рождает в ней небывалую мощь, тьма поглотила его много лет назад, еще тогда, когда мы впервые боролись за спасение ее души. Однако это совсем другая субстанция, будучи ведьмой, Фрида, тем не менее земная настолько, что даже силу свою черпает и жизни, из того факта, что она живет и дышит и что я рядом с ней...был.И именно поэтому я позволяю себе усомниться, что в одиночку ей достанет силы идти дальше. Уверен, если бы сейчас я оказался у погребальной ямы, то увидел бы, как прикрывает она глаза, готовая шагнуть следом, потому что я ухожу, ухожу безвозвратно. Я нарушаю принесенную клятву, и она отныне остается один на один с миром. Конечно, она любит нашего сына, своего отца Викторию и Илаю, они не составят ее ни за что, но мне ли не знать, что этого недостаточно. Не для нее.

Мне кажется, все это время она любила меня больше, чем я того заслуживал и теперь эта любовь грозила разорвать ее сердце. И я не понимаю, для чего остаюсь бесплотным духом, созерцая глубину ее горя. Не понимаю, за что эти муки, ниспосланы мне, неужели отступив от клятвы умерщвить плоть я в итоге навсегда уготовал себе место неприкаянной души? И не понимаю я провидения Его ровно до того мгновения, как мой маленький сын полными слез голубыми глазами смотрит прямо в мою душу. Я  есть дух и Магнус видит меня.

- Тише, Магнус, что же это, что за игры - Готтфрид непонимающе подходит к почти в голос рыдающему мальчику, он не видит меня и потому тянет ребенка за руку, которую тот тянул в попытке коснуться моей руки. - Ох, я знаю, внучек, не так ты должен был узнать, но папы больше нет, нельзя, так, Господи, нельзя - он прижимает всхлипывающего Магнуса к себе, поднимая взгляд к мозаике на окне, где изображен Михаил, подняв пальцы, благословляющий входящих в церковь. Не первый раз я вижу слезы этого человека, мы многое прошли оказываясь и рядом и по разные стороны, но я знал о его горе многое, теперь я вижу как он силится не позволить слезам пролиться, крепко сжимая вздрагивающую детскую спину.
- Поедем мы лучше домой и дождемся маму, тебе станет полегче - он шумно втягивает воздух, отрываясь от Магнуса , и тянет его к выходу.
- Нееееет - надрывно кричит мальчик, упираясь ногами и хватаясь рукой за чашу со святой водой. - Я не уйду без него, я останусь с папой пусти, дед - по его лицу катятся крупные слезы, он не щадя горла и не считаясь с правилами прибывания в храме прихожан кричит, что есть сил.
- Магнус, Магнус, что ты - Готтфрид испуганно, отцепляет тонкие пальчики от каменного выступа. - Нельзя так себя вести в церкви...
-Я вижу его, папа, скажи ему, сделай что-нибудь я не хочу уходить от тебя папочка, пожалуйста - сделай что-нибудь повторяю я про себя растеряно глядя на то, как моего кричащего сына силой уводят из церкви. Что я могу, только следовать за ним, но ни Готтфрид, ни Вальфрида не увидят меня.
- Сынок иди, я буду рядом, я пойду с тобой не кричи - увещеваю я его почти также, как делал это на аттракционах в Лондоне, когда он требовал вопреки зеленому оттенку лица еще один круг на карусели. И он резко замолкает, давясь вдохом и слезами, он начинает икать, но не отводит от меня глаз ни на минуту, пока я спешно иду рядом. - Я с тобой, я с тобой... Он не может говорить, задыхаясь последствиями истерики, кивает и смотрит, широко раскрыв глаза. У него Дар, это очевидно, раз он слышит и реагирует на меня должным образом, но как теперь быть с этим, как сделать так, чтобы это не приняли за выдумку. Сейчас это действительно может быть принято неоднозначно, особенно Готтфридом и Вальфридой, да и Илаей, Боже, я и сам бы не поверил сразу - ловя себя на этой мысли я усаживаюсь на свободное переднее сидение.

- Домой, срочно...нет в особняк к Виктории, к Кэмптонам пулей - настоятельным шепотом с заднего сидения произносит Готтфрид.  Магнус уже просто вздрагивает, все также не отводя от моего лица покрасневших глаз.
Когда мы подъезжаем к особняку я вижу несколько машин. Все уже вернулись с похорон, один автомобиль мне не знаком. Пока мы ехали, Магнус уснул. Защитная реакция организма ребенка на такой стресс, если можно так назвать то, что он увидел дух покойного отца. Готтфрид берет его на руки и мы выходим из машины. Когда Стивенс открывает дверь, он выглядит испуганным и растерянным.
- Сэр Готтфрид, сэр я...
- В чем дело,Стивенс? - Лангенберг готов, кажется, к любому повороту, кроме разве что того, который ожидает его впереди
- Присмотрите за ним - он бережно опускает Магнуса на софу, дворецкий спешит подложить мальчику подушку под голову. Мы с тестем почти в ногу торопимся в гостиную, откуда доносятся весьма громкие голоса, один принадлежит Фриде, второй Виктории, третий мне совсем не знаком.
- Что случилось, - озвучивает мою мысль Готтфрид, когда мы синхронно появляемся в комнате, хотя на деле появляется только колдун, но замираем мы одновременно и скорее всего с похожим выражением крайнего удивления. В комнате присутствует Илая, он стоит держа Викторию за локоть, будто пытаясь предотвратить какую-либо физическую активность с ее стороны. Фрида нервно сжимает край журнально стола, немного покачиваясь на месте, а в центре мизансцены... я. То есть человек живой и во плоти, с моим лицом и ростом, с такими же светлыми волосами и синими глазами, разве что выправка другая,он чуть шире в плечах и прическа иная. Но ощущение ирреальности полноценное. Это Я![NIC]Darnell Garnet[/NIC][AVA]http://s4.uploads.ru/kOLyv.gif[/AVA]

+1

8

Предполагала ли я, что моя жизнь в конечном итоге будет напоминать бесконечную круговерть совершенно абсурдных событий? Это уже походило не просто на испытания, проверяющие меня на прочность, а на откровенное издевательство. Будучи восемнадцатилетней девчонкой, студенткой медицинского, вдали от всего родного и привычного, я и предположить не могла, что впоследствии, став зрелой женщиной, превращусь в желанную добычу для демонов, смогу обрести счастье с человеком, которого любила фактически всю жизнь, и даже за чертой океана размытый, бесформенный лик зла настигнет и меня, и Дарнелла, и нашего сына. Если верить в то, что Вселенная нейтральна, а определения «добро» и «зло» больше свойственны человеческому восприятию, то я бы назвала бесконечное, неотступное проявление демонов в тот или иной период моей жизни хаосом. Чем-то таким, что перевешивало бы ощущение покоя и безопасности, и из-за чего приходилось по максимуму мобилизовать свои силы, дабы заслуженное чувство того самого покоя и безопасности себе вернуть. Рядом с Дарнеллом это было значительно проще. Даже проходить сквозь кровавое марево боли оказывалось легче, если я знала, что Дарнелл рядом. Кричать, сжимать зубы, не видя впереди себя ничего, но подсознательно уяснив для себя, что сдаваться нельзя – даже это было гораздо легче, если я ощущала присутствие своего мужа. От него всегда исходила какая-то особенная аура надёжности – даже в самые запутанные периоды, когда его разъедали бесконечные сомнения, перед ликом хаоса не было никакого страха, ведь я знала, каким-то шестым чувством знала, что мы через это пройдём. В Лондоне моей опорой стала уверенность, что где бы ни был сейчас Дарнелл, какие бы мысли его ни одолевали, и какое место в собственных воспоминаниях он бы мне ни отвёл, главное для меня – тот простой факт, что он жив. Что он засыпает и просыпается, и дыхание его не останавливается ни на минуту, и сердцебиение пульсирует одним непрерывным потоком, и он может видеть небо, под которым стою и я, и дышит тем же воздухом. И только лишь это удерживало меня от глубокого океана отчаяния, в которое я первое время была готова погрузиться с головой, и только лишь это питало мои силы и мотивировало двигаться вперёд. Под палящим солнцем в Пакистане или среди выбеленных стен лондонских больниц одно короткое воспоминание о Дарнелле побуждало не сдаваться, не опускать руки, не обращать внимания на усталость и перешагивать через всплески раздражительности. Тогда мне ничего больше не было нужно. Тогда я и предположить не могла, что в конечном итоге смогу обрести счастье рядом с ним совсем иного рода. Тогда мне было достаточно одного лишь факта, что он жив. После – что мы вместе смогли обрести собственный тыл.

А теперь этот тыл раскололся на куски. Без Дарнелла уже ничто не имеет смысла – ни моя непрестанная внутренняя борьба, ни туманное, но неизбежное будущее, ни тот факт, что я могла сойти с ума гораздо раньше, и всё же выдержала. Всё выдержала. На фоне смерти Дарнелла всё ранее пережитое казалось сущим пустяком. Вот он – настоящий ад. Вот они – истинные, ни с чем не сравнимые мучения, о которых никому не расскажешь, и уж тем более их не поймут те, кому никогда не приходилось кого-либо терять. Этой болью потери и этим кровоточащим горем ни с кем не поделишься – только выдерживать самому. В очередной раз. И я так остро жалею, что говорила Дарнеллу о своих чувствах, как мне теперь кажется, преступно мало. Что порой не хотела с ним чем-либо делиться. Что в некоторых вопросах не уступала и шла на открытую конфронтацию. Что в чём-то его не понимала. И самое главное – что позволила ему уйти в тот день, ставший последним не только для него. Реальность и бесповоротность его смерти настигла меня только в тот момент, когда бесформенные комья земли падали на гладкую крышку гроба, а я едва держалась, чтобы не забиться в истерике от одной простой мысли – Дарнелла больше нет, он лишь выглядит спящим в этом гробу, но он мёртв, мёртв, и никогда больше не откроет глаза.

И тут я вижу человека, который похож на него, точно две капли воды. Этого не может быть – первая и самая логичная мысль. В глазах темнеет, в груди становится тесно, шальная и кощунственная мысль на самом краю сознания – пусть я умру, Господи, это же невозможно. Звуки и запахи возвращаются ко мне не сразу. Я чувствую чьи-то тёплые руки на своём лице, и только когда открываю глаза, вижу склонившуюся надо мной Марию с обеспокоенным выражением лица, а чуть поодаль от неё – Илаю и человека, который похож на Дарнелла, но на самом деле никогда не станет им.
Примите мои соболезнования, миссис Гарнет. Позвольте я объясню... – начинает мужчина, тихо и уверенно, когда я, придя в себя, слышу и понимаю всё, что происходит вокруг меня.
Ты не он. – я не вижу смысла прятаться за фальшивой вежливостью. Как и объяснять, расшифровывать свою мысль. Мне уже всё равно. – Какого чёрта ты здесь оказался? Кто из вас – я резко вскакиваю, повышая голос, в глазах снова начинает темнеть, и я на мгновение прикрываю веки, глубоко вдыхая, но удерживая равновесие, – позволил ему сюда прийти? – я окидываю взглядом Викторию и Илаю, но никто из них не отвечает на мой вопрос. – Хоть кто-нибудь из вас понимает, как это жестоко, чёрт вас всех раздери?!
Фрида, успокойся. – попытка Виктории перевести разговор в более мирное русло, разумеется, не действует. Я открываю рот, чтобы обрушить новый поток негодования, чувствуя, что ещё немного – и я действительно разрыдаюсь не то от ярости, не то от неослабевающего горя. Однако незнакомец опережает меня:
Я ничего не знал о брате до недавнего времени. Собирался приехать сюда, ещё когда он был жив, но кто же знал, что так сложится…
Этот разговор явно лучше не начинать здесь. – глухо отзывается отец Кэмптон. Незнакомец, переведя на него взгляд, соглашается:
И то правда.

***

Поездка в особняк Виктории – будто ещё одна ступенька, ведущая в ад. Попытка мирно поговорить и там оборачивается неудачей.
Извините, что не успел представиться. Меня зовут Дэрил. – зачем-то говорит мужчина, обращаясь ко мне, едва мы все переступаем порог гостиной.
Мне плевать, как тебя зовут. – сухо отзываюсь я, не смотря на него, и без приглашения беру со стола графин с коньяком, чтобы налить в стоявший рядом бокал и опустошить до дна.
Фрида…
Я понимаю, миссис Гарнет, ваше состояние. – прерывает Дэрил в очередной раз Викторию. – Понимаю, и скорблю вместе с вами.
Ни хрена ты не понимаешь. – отзываюсь я сквозь зубы, вцепившись пальцами в столик перед собой и силясь не перейти вновь на крик. – Если бы понимал, уже бы исчез.
Что случилось? – внезапно вошедший отец побуждает меня перевести взгляд в сторону проёма. Несколько мгновений откровенного непонимания на его лице – и я горько усмехаюсь:
Знакомься, папа, это твой восставший из могилы зять. – второй бокал коньяка ощутимо ударяет в виски, но говорю несуразицу я вовсе не из-за этого. – Точнее, брат Дарнелла. Забавно узнавать, что у него, выросшего без родителей, оказывается, есть брат.
Отец сам мне ничего не говорил о нём, – снова встревает Дэрил, и я с раздражением отмечаю, что даже голоса у него и у Дарнелла похожи.
Ты не он. – вполголоса проговариваю я, затем резко разворачиваюсь к нему и почти кричу также, как на кладбище: – И никогда не станешь им!
Мама?.. Мама! – Магнус совершенно неожиданно врывается в комнату, будто не замечая никого и ничего, кроме меня, и подбегает, обхватывая маленькими ручками меня за бёдра: – Я видел папу, почему… – и мой сын запинается, как только оглядывается по сторонам, судя по всему, желая узнать, из-за чего ещё недавно в гостиной царил шум, и видит Дэрила.

[NIC]Valfrida Garnet[/NIC] [AVA]http://funkyimg.com/i/2u8tY.gif[/AVA] [SGN]http://funkyimg.com/i/2u8tZ.gif[/SGN]

+1

9

Судьба или фатум, можно и без помощи словаря синонимов подобрать еще дюжину определений той неотвратимости, с которой человек сталкивается по жизни не имея ни возможности ни сил что-либо изменить. Словно оборванный сухой лист, спешащий по водой глади тем направлением потока, которые за многие годы река пробила в рыхлой, илистой земле. Он - лишь крошечная былинка и повернуть течение вспять, остановить волны или хотя бы прибиться в берегу - не в его власти. От него зависит лишь безвольное созерцание серого неба, ширящегося над водной гладью и покорное поминание прожитых теплых дней. Я не фаталист, я глубоко верующий человек, признающий единственное и неоспоримое право Господа распоряжаться судьбами чад своих. Направлять наши жизни избранным путем и ожидать от нас смиренного приятия. И нет, это не фатализм - это и есть вера. Я прошел долгий путь, познавая себя как Пса Господня, и хотел бы сказать, что завершил свой путь достойно, но не могу. Я предал клятву, принесенную перед распятием, но верую в то, что Всевышний увидел искренность в моей душе и потому позволил мне познать силу любви, ее чистоту и всеобъемлющую благость.  Он подарил мне сына и жену - людей, ближе которых не было никого и никогда. И сейчас, когда мое тело погребено во влажной земле, когда я не могу ощутить ни одно прикосновения, не могу подарить ни одного объятия, я все еще могу видеть их. Самых родных моему сердцу. И нет, теперь я знаю точно, это не пытка и не наказание, это шанс, которого я не имел при жизни. Но куда приведет меня эта внезапно дарованная возможность говорить с сыном и видеть жену - сейчас не открыто мне. Мне больно и я жив этой болью,  насколько может быть жив бесплотный дух и этой малости я должен быть рад, с этой малостью я возношу хвалу Господу за Его милосердие. Мне не нужно слышать мыслей Фриды, чтобы знать как все ее существо протестует против такого положения вещей. За те годы, что мы провели вместе, единственное, в чем мы остались по разные стороны - отношение к Богу. Мы не вели теологических споров, не обсуждали наедине или при Магнусе какие-то моменты косвенно или прямо связанные с нашими разногласиями в этом вопросе. И пусть это было совсем не тоже самое, что спорить о цвете обоев для кухни, это также было частью нашей жизни. И мне горько, что она остается один на один со своей обидой на Бога, и меня нет рядом...

Хотя в данный, конкретный момент у меня полное ощущение, что вот он я, стою растерянно озираясь в самой удивительной и невозможной мизансцене.
Я шумно выдыхаю, будто меня с размаху ударили в живот, и хотя этот звук не нарушает звенящую тишину комнаты, а мой бесплотный дух на самом деле не может ничего ощутить, это в самом деле невероятно. Мой брат...Дэрил - какая одуряющая ирония. Я был лишен заботы матери, не знал отца,  а где-то в тоже время рос мальчик с таким же лицом и цветом глаз, у которого была семья...подозреваю это поскольку он поминает отца.
- Это какое-то помешательство - спасибо Готтфриду, выражающему мое мнение так, будто способен слышать мысли духа. Я не подхожу ближе, напряженно глядя на Фриду. Я не помню ее такой, с того дня как она вернулась в Арденау после 12 летнего отсутствия и пришла в приходскую больницу. Тогда разговор с ней был таким тяжелым, что ни один шрам, ни одна открытая, кровоточащая рана на моем теле не могла отвлечь от болезненной тяжести в сердце. Сейчас она была так похожа на ту себя, растерянную, злую, обиженную...преданную. Одна против целого мира... А сейчас и против человека, который словно мое отражение в зеркальной глади виновато смотрит на нее, переводя взгляд на Готтфрида, затем на Викторию и Илаю. Он не видит меня, он не обладает Даром, как и все присутствующие в этой комнате.

- Но как...как Вы узнали о Дарнелле...когда? - Виктория озвучивает самый логичный вопрос, который кажется ничуть не волнует Вальфриду, осушающую вторую стопку коньяка.
- Отец узнал о его существовании, когда стал искать его мать...думаю, Дарнеллу было около 12 лет...мне было 10. Он собирался забрать его из приюта, но моя мать была против...Когда он решил, не взирая ни на что забрать брата... тот просто исчез - в это мгновение Илая понимающе кивает, думаю, как и я в этот миг он отчетливо вспоминает темную, промозглую ночь и кровавые разводы на моем изможденном лице. - По иронии, даже имена у нас похожи...и как Вы понимаете, мы оба...копия отца. Но, дело в том, что я узнал о существовании брата только 3 месяца назад. Мать перед смертью рассказала мне и отдала дневники отца. Не без труда я нашел Вас и снова не успел... - вина разливающаяся в его светлом взгляде такая противоречивая для меня. Он так похож на меня, но он чужой. И для Фриды он только посторонний человек, будто с насмешкой явившийся в самый скорбный час.
Ты не он. И никогда не станешь им! - хлестко выдает моя жена, и прежде, чем кто-то успевает что-то сказать, в комнату врывается немного заспанный Магнус. Он спешит к Фриде, обнимая ее за ноги, а потом переводит взгляд на Дэрила. И в это мгновение он становится просто копией матери, со сжатыми в полоску губами, пристальным тяжелым взглядом. В этих глазах не то удивление, которое бы при всех обстоятельствах можно было ожидать от семилетнего мальчика, еще утром узнавшего о смерти отца. Возможно, все присутствующие ждут того, что ребенок кинется к незнакомца со звучным "папа" и именно поэтому, Виктория прикрывает рот рукой, вжимаясь в плечо Кэмптона, а пальцы Фриды вцепляются в плечи сына, блокируя любой его поры. Но он удивляет всех, мой необыкновенный мальчик. Он переводит взгляд на меня, в ту пустоту, которую видят все справа от Гттфрида.
- Пап, этот дядька тобой притворяется, но он же не ты? - шок это то короткое и емкое слово, которое тут уместно, но не передает и половины изумления на лицах членов семьи и Дэрила. Все переводят взгляд на недоумевающего Готтфрида.
- Магнус...ты снова...малыш, я ведь сказал тебе, этим не шутят, твой папа... - он виновато смотрит на Фриду и все же договаривает - он умер, дорогой, его нет. - упавший почти до шепота голос произносит всем известный факт, но почему-то я ощущаю горе, наполняющее комнату почти осязаемым напряжением именно после этой фразы.

- Да знаю я - слезы в его глазах, злые, полные обиды, но не потери, потому что он в самом деле видит меня. - но я вижу его мама, мамочка я вижу его. Пап, ну скажи им, скажи пап - он вырывается из маминых объятий, но вспоминает, что не сможет коснуться меня и потому замирает обняв себя руками. Я подхожу к сыну, и сажусь перед ним на корточки.
- Сынок, никто, кроме тебя ни видит и не слышит меня, потому, что только ты обладаешь этим Даром, не плач, они еще поймут, ты только не плач.
- А кто тогда этот - не глядя кивает Магнус в сторону Дэрила, ведя разговор сам с собой, так по крайней мере это видится со стороны.
- И сам хотел бы знать, но как видно, это твой дядя...мой брат - я невольно перевожу взгляд на Дэрила.
- Твой брат? А почему он как ты выглядит - и я понимаю, что сейчас эта фраза вызовет нужный и важный интерес. Потому что кроме меня никто не говорил мальчику о том, кто этот человек.
- М..магнус, ты видишь...видишь дух папы - догадка Илаи звучит словно раскатистый гром в ночном лесу. Кажется мир на мгновение замирает, что обрушится со звонким - Да, дед, я вижу его! - облегчение со слезами срывается с глаз ребенка. Я гулко вздыхаю.[NIC]Darnell Garnet[/NIC][AVA]http://s4.uploads.ru/kOLyv.gif[/AVA]

+1

10

С каждой минутой всё становится только хуже. Хотя я полагала, что ничего хуже уже свершившегося быть не может. Узнать, что Дарнелл мёртв, оказалось равносильно апокалипсису, что столь красочно описывался в откровении Иоанна Богослова. Ни ядерная война, ни второе пришествие Христа, ни страшный суд, ни даже семь казней египетских, упомянутых в Исходе – ничто из этой не то яркой библейской символики, не то предостережения, не могло идти ни в какое сравнение с тем, когда теряешь единственного близкого, проросшего в тебя кровью человека. И никакая романтическая белиберда не в состоянии описать ту надёжность, которой я всегда вдохновлялась от Дарнелла – удивительно даже, учитывая тот факт, сколь поспешно он от меня сбежал в тот первый раз, и сколь трусливо уходил от малейшего проявления чувств ко мне, всё же рядом с ним адская глубина, кишащая монстрами, была мне не страшна. Он принимал меня со всем, что составляло часть меня, он выдерживал не самые лучшие проявления моего характера, он последовал за мной, когда я была готова отдать собственную жизнь во имя его; он принял меня, когда я озвучила новость о своей беременности, он вместе со мной строил наш общий быт, он не желал оставаться в стороне ни в одной мелочи, когда дело касалось меня и Магнуса… И в то же время никогда не давил, не загонял в угол, не возводил рамок. Его любовь была окрыляющей, она освобождала, а не тянула к земле; его любовь возвращала силы и дарила уверенность, служила самым надёжным щитом и гаванью, куда всегда возвращаешься с любого боя. Можно применить ещё тысячу эпитетов, описать сотнями красивых слов, каким был мой муж, и какой по сути своей была его любовь, но факт один, и звучит он достаточно просто – так, как любил меня Дарнелл, не способен любить ни один мужчина на этой земле, и силы его чувства я, быть может, вовсе не была достойна. Он не был ни святым, ни грешником, павшим жертвой дьявольского искушения. Я не была ослеплена его достоинствами и знала о его недостатках, и любила его таким, каким он стал под влиянием обстоятельств, окружения и пережитых событий. В моей жизни были друзья, хоть и суть моего характера была такова, что крайне малое количество людей я могла бы назвать даже просто «приятелями» – моим единственным другом, по-настоящему близким, всё же оставался мой собственный муж. Я была с ним, даже когда обстоятельства говорили в пользу того, что нам невозможно быть вместе – мысленно и в сердце он всегда оставался где-то совсем рядом, и только это побуждало идти дальше, шаг за шагом, надрез за надрезом, шов за швом. Только факт того, что он дышит со мной одним воздухом – побуждал идти дальше. А теперь его нет, и у меня такое ощущение, будто и вокруг не стало ничего – ни неба, ни солнца, ни звёзд, ни земли; одна чёрная пустота. Вокруг нет ничего, за что я могла бы ухватиться – бокал коньяка представляет собой весьма сомнительную опору. Каждый раз, когда я закрываю глаза, вижу лицо Дарнелла – неподвижное, белое. Я вспоминаю, как опустилась крышка гроба, как земля в моей руке казалась такой холодной и мерзкой, и хотелось прыгнуть следом, в разрытую могилу, лечь поверх, и чтобы тебя засыпали землёй также, как я негнущимися пальцами бросала мокрые комья на гладкую поверхность гроба. Как хотелось заснуть, задохнуться, умереть. Либо просто проснуться – в холодном поту и бьющимся в висках сердцем, но очнуться от этой тягостной боли. Чёрта-с два тебе, детка, слишком многого хочешь. Но я даже не предполагала сегодня утром, что после похорон Дарнелла всё будет только хуже.

Я нервно сглатываю, ощущая на языке остатки коньяка, когда Дэрил начинает рассказывать, каким образом узнал о брате. Во время этого рассказа я не смотрю ни на одного из присутствующих в этой комнате, но запоминаю, впитываю каждое слово, сказанное таким знакомым, до острых игл в сердце, голосом. Но даже сейчас, подняв взгляд на Дэрила, я выискиваю любую мелочь, которая хотя бы в малейшей степени отличала его от моего мужа – всё, что угодно, лишь бы не думать, насколько он похож на Дарнелла. Мне хочется уйти отсюда, уехать, забыться в алкогольном дурмане, а на следующее утро прийти к выводу, что появление его брата, о котором до этого дня никому из нас не было известно, мне просто почудилось. Но ноги будто приросли к полу.

А затем в гостиную вбегает Магнус. Ни на кого не глядя, он несётся ко мне, чуть ли не врезаясь, обхватывает меня, вцепляется в ткань брюк ещё слабенькими пальцами, и взахлёб говорит, что видел папу.

Мама, мама…
Я видел папу…

Видел папу. Видел. Папу. Когда я замечаю, как Магнус переводит взгляд на Дэрила, мне кажется, что в любую минуту мой сын откажется от своих слов, или добавит впоследствии, что папа просто ему приснился, и я, чувствуя, как по спине бежит холодный пот, невольно вцепляюсь пальцами в плечо Магнуса, будто желая уберечь от человека, так похожего на его отца. Он переводит взгляд в сторону, и произносит фразу, от которой мне хочется осесть на пол и тупо глядеть перед собой в одну точку. На другую реакцию сил у меня больше не осталось.

Пап, этот дядька тобой притворяется, но он же не ты?

Непонимание. Откровенное непонимание сейчас, должно быть, читается в моём взгляде, когда я на несколько мгновений поднимаю глаза на своего отца. Пальцы, сжимающие пустой бокал из-под коньяка, сжимают стеклянные стенки ещё сильнее, как будто я желаю продавить хрупкую поверхность, омыть ладонь кровью, чтобы от боли и врезавшихся в кожу осколков вернуться к реальности.

Но реальность – та, в которой мой сын обращается к своему умершему папе. Как будто он видит его.

С минуту того монолога, который ведёт Магнус, я не отдаю себе отчёт, что плачу. Безмолвно, застыв на одном месте, с бокалом в опущенной руке, не сводя взгляда с собственного сына. И я не знаю, что думать – что у Магнуса пробудился Дар, или что в столь раннем возрасте смерть близкого человека оставила необратимый след на его психике. Когда в ответ на осторожно озвученную догадку Илаи сын восклицает, что всё-таки видит Дарнелла, я тяжело опускаюсь в кресло позади себя, и стакан в руке звучно лопается. Кожу сводит от боли, пальцы не слушаются, я невольно сжимаю руку в кулак и не могу разжать, но всё это сейчас кажется сущей мелочью, по сравнению с тем, что Дарнелл может быть здесь.

Вокруг меня звучат голоса, я вижу рядом с собой папу и Марию, они словно окружают меня, хватают за запястье, я вожу головой из стороны в сторону, с трудом выдавливая из себя:
Н-не… не надо… Я сама… – и, на мгновение разжав руку, снова плотно прижимаю пальцы к ладони, чтобы приостановить кровотечение, и прихожу к выводу, что старый-добрый бинт вкупе с пинцетом окажется для меня гораздо полезнее, чем применение целительского дара. – Это невозможно. – говорю я, только сейчас осознав суть произошедшего. – Разве у нас среди родственников были стражи или законники? – я перевожу взгляд на отца, он на мгновение задумывается.
Насколько я знаю – нет. – озвучивает он ответ, и так прекрасно мне известный.
Я поеду домой. – поднявшись с места, я обращаюсь к Магнусу: – Дорогой, поехали домой. Сегодня для всех нас был тяжёлый день.
А как же папа? – Магнус смотрит на меня такими широко распахнутыми глазами, блестящими от слёз, что они кажутся ещё светлее. – Он поедет с нами? – сын отворачивается, вновь обращаясь в пустоту: – Ты же не бросишь нас, пап?

С трудом сглатывая комок в горле и позыв зарыдать в голос, я хрипло отвечаю, смотря, как Магнус снова поворачивается ко мне:
Конечно, милый. Папа никогда нас не оставит.

***

Дальнейший путь Дэрила был мне неинтересен. Останется ли он здесь, в Арденау, или уедет обратно после столь странного разговора – меня не волновало. Уже сидя в машине я говорила с отцом вполголоса, чтобы не разбудить заснувшего у меня на коленях Магнуса.
Я пошлю запрос в стокгольмский архив. И в Суррей, откуда родом Джоан. Может быть, что-то удастся узнать о стражах или законников среди Лангенбергов или Стюартов.
Если предположить, что это действительно Дар.

Дома, уже с сухими глазами, я уложила Магнуса и, уйдя в гостиную, набираю номер Арвела. Короткие гудки – и на той стороне слышится резкий мужской голос:
Да?
Это Фрида. – говорю я просто и ясно, но не успеваю добавить что-то ещё, как слышится смешок:
А-а-а, сколько лет, сколько зим. Всё не нарадуешься ролью жены и матери?
Могла бы, если бы не одна проблема. Дарнелл умер.
Секунда гробового молчания – и одно лишь слово, сказанное ровным голосом, убеждает меня, что хотя бы к чужой скорби этот человек относится уважительно:
Соболезную.
Но звоню я не из-за этого. Скажи мне, как проявляется Дар? – осознав, что вопрос звучит не до конца ясно, поспешно добавляю: – В смысле, может ли он появиться, если среди ближайших родственников не было стражей?
Запросто. Дар может появиться и через поколение, и через два. Не редки случаи, когда и через три выпадал вот такой «счастливый билет». А зачем это тебе?
Да так… Подумалось что-то.

Завершаю я разговор быстро и, бросив трубку на журнальный столик перед собой, провожу ладонями по лицу с тяжёлым вздохом.

[NIC]Valfrida Garnet[/NIC] [AVA]http://funkyimg.com/i/2u8tY.gif[/AVA] [SGN]http://funkyimg.com/i/2u8tZ.gif[/SGN]

+1


Вы здесь » The Shadows of Dimensions » Портал в другое измерение » О, смерть, о, смерть, зачем пришла ты в этот раз?