The Shadows of Dimensions

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The Shadows of Dimensions » Чаепитие в склепе » Скальпель, тампон, зажим, спирт, огурец


Скальпель, тампон, зажим, спирт, огурец

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Abel Maynard & Valfrida Lang http://funkyimg.com/i/ZizW.gif Хайрпур, Пакистан; март 2066 года, городская больница.   http://funkyimg.com/i/ZizW.gifКогда весьма талантливый, но всё ещё набирающий опыта хирург поступает на практику вдали от родной Англии – что он чувствует? Всё странно, страшно и непривычно. Но когда в это царство крови и условной стерильности поступает колдун с непростым характером – случай обещает быть интересным. 

0

2

— Вам повезло, что Вы оказались в Хайрпуре. Окажись Вы, Авель, где-нибудь в Мираншахе или Мир-Али, Вас закопали бы живьём только за то, что Вы говорите по-английски и выглядите, как Американец.
Низкорослый проводник по имени Амир Аби Фирас говорит на английском скверно, но ему хватает прыти донести до колдуна самую суть. Он говорит с недоброй ухмылкой, поглядывает в сторону седоволосого коренастого Мэйнарда искоса и с явной опаской, будто такими как он, Аби давным-давно затравлен. Пакистанец забрасывает спортивную сумку на заднее сидение джипа и жестом приглашает седоволосого сесть вперёд. Авель награждает его такой же не слишком радостной полуулыбкой и сокрушённо качает головой.
Это обнадёживает, — задумчиво бубнит он про себя и ныряет в просторный салон машины. Внутри всё выглядит немного…уродливо. Облезлые каркасные рамы машины говорят о том, что этот полу грузовик на ядрёном дизеле тысячу раз подвергали перепланировке. На внутренних рамах корпуса следы от толстых шурупов, которыми когда-то, судя по всему, привинчивали бронепластины. Приборная панель напоминает пустыню и помойку одновременно. Щедро сдобренный пылью кожзам панели весь испещрен зацепками и глубокими царапинами; под ногами многочисленные фантики, обёртки и пара пустых пластиковых бутылок из-под воды. Старые пассажирские кресла ходят ходуном и грозятся просто вывалиться из пазов на первой же кочке. Джип-самоделка угрожающе вздрагивает и принимается настырно реветь, разогревая движок и выплёвывая в сухой воздух, раскалённый солнцем, облака едкого, черного дыма дешевого дизеля.
— Вам лучше одеть это, — Амир разматывает с шеи платок. Наощупь он кажется тёплым и мокрым от чужого пота. Авель решает не вступать в конфронтацию на этот счёт, я обматывает платок вокруг своей шеи, закрывая нижнюю часть лица. Тряпка воняет немытым мужиком и дешевым табаком. Седоволосый прячет глаза за очками и демонстрирует только обгоревшую на солнце рожу и белёсую у чёлки шевелюру. Машина трогается с места, выезжая на каменистую дорогу. Частный аэропорт, который здесь один на всю провинцию, изрядно потрёпанный относительно свежими вооруженными конфликтами, остаётся позади.
— Это я писал Вам в Англию, — честно признаётся Фирас, поддавая оборотов на пустой дороге. Мэйнард поворачивает к нему голову с интересом глядя на своего проводника. Аби корчит напряженное лицо, кривит губы, безмолвно объясняя колдуну, что он вынужден был это сделать.
Оголодавшая нежить, тени и война – три сестрицы, которые друг друга всегда питали. Это такие родственные связи, о которых говорить откровенно говоря не хочется при любых обстоятельствах. Там, где проходила война, сметая всё на своём пути, всегда по следам крались и они, по-собачьи зализывая шершавым языком густые следы крови. Любые военные действия всегда сопровождались резким всплеском нежелательной активности. Негласное удручающее правило. Отвратительный симбиоз, расползающийся в стороны от места своего «рождения», будто мор. Происходящее на протяжении многих лет, террористическое противостояние, вероятно, аукнулось бы Европейской части многим позже, когда тьма добралась бы до их границ. Авеля с отрядом прислали в эти места, когда шум на границах значительно поутих и Совет, наконец, принял решение направить сотрудников АРБ в неофициальную разведку. И на сей раз в их обязанности не входил поиск организованного скопища теней и агрессивно настроенной группы кровников, промышляющих незаконной добычей человеческой крови. Деятельность последних и вовсе бросилась в глаза Совету, когда совсем недавно, в этих местах произошло массовое убийство около двух десятков мирных. Каждый падший был найден с характерными следами кровопотери.
— Мы ничего там не трогали, — словно опасаясь за сохранность своей головы бормочет проводник. Он даже поднимает руки от руля, демонстрируя останавливающий жест ладонями. — Приставили охрану, чтоб ничего там не растащили и не затоптали.
Как это случилось? — Авель оттягивает потный платок вниз на грудь, закуривает сигарету, приоткрывает окно и поглядывает по сторонам, пока машина крадётся по густонаселенному посёлку. Люди, рассыпанные по обочинам словно черные жемчужины, с опаской и недоверием смотрят на мимо проезжающую машину. Многие распознают в Авеле чужака и хорошо, что он сейчас один с проводником, а его команда в охраняемом конвое следует на десяток километров дальше.
— Их нашли после вечернего намаза местные караульные. Были очень удивлены находкой. В наших местах такого раньше не происходило, понимаете? Люди шли на молитву, но не дошли мечети трех домов. Никто в округе не видел и не слышал, как они погибали. 
Вы думаете группа местная? — С досадой интересуется в ответ Мэйнард не поворачивая головы, — Исчезал ли ещё кто-то после происшествия? Были ли самоволки в рядах местной охраны?
Думаем, что местные. Чужаков здесь быстро находят и замечают. О них также быстро докладывают. Может показаться, что это место бесконтрольно, но это совсем не так, Авель, — Фирас отрицательно мотает головой, прищуривается, вытирает мокрое лицо от пыли. — Этот город война почти не тронула. Сюда перебрались те, кто пострадал от боевых действий в центре. Тут хорошая лечебница, работает уже много лет. Детишек сюда перевозят на лечение, стариков, побитую пулями молодёжь. Это место никто и никогда не трогал. Пока. Но говорят, перемирию скоро наступит конец и тогда мы глотнём пыли из-под колёс чужих бронемашин, Авель. — Безрадостно заявляет Аби Али. У него, между прочим, семья: жена и четверо детей. Все они в безопасности, но Фирас изо дня в день мучает себя мыслями о том, что конфликт проберется и сюда. И случится это совсем скоро. А то, что уже случилось, заставляет этого араба неподдельно нервничать.
За несложным разговором, наполненным преимущественно пессимизмом проводника и равнодушием ведомого, оба добираются до места в срок. Небо, бывшее серым и грязным, когда солнце стояло в зените, постепенно окрашивается в алые полутона, становясь предвестником скорого наступления сумерек. На улицах города совсем немного людей. Это время суток местные предпочитают проводить дома или сплавлять за гроши свой последний товар. Здесь совсем иные рабочие часы. Здесь совсем иной мир, в отличии от того другого, переменившегося за считанные часы много лет назад. Здесь время словно застыло в тех далёких двухтысячных. Поднимаются здесь засветло и трудом начинают заниматься тоже на рассвете. Чтут прежние традиции и не желают жить по-новому. Центральный рынок Хайрпура функционирует во всю почти круглые сутки. Несмотря на скорое наступление вечера, здесь жизнь в буквальном смысле бьёт ключом. Джип медленно проплывает по единственной дороге, разделяющей рынок пополам, виляет между людьми, повозками, машинами, брошенными прямо на узкой обочине. Пакистанец ругается, жуёт искуренную сигарету, суетливо крутит баранку и периодически высовывается из окна, чтобы вдоволь покрыть зазевавшегося прохожего трёхэтажным. В прочем, Авель из раза в раз замечает, что Фирасу отвечают тем же и, порой, даже более достойно и с разнообразными речевыми оборотами, от чего раздраженный водитель возвращает красную морду обратно в салон и озверело сжимает пальцами баранку.
— Ещё два квартала. — В очередной раз сообщает он и замолкает, вытирая тряпкой мокрую шею.
Останови здесь. — Авель трогает его за локоть, выглядывая куда-то за окно. Али одаривает его возмущённым взглядом, ворчит, отказывается останавливать машину так далеко от места их назначения. Сообщает, между делом, что с него спустят три, а то и четыре шкуры, если с этим колдуном что-то случится. А случится точно! Аби повторяет, как местные не любят чужаков.
У меня нет оружия и выгляжу я как дилетант или турист, Али, останови, — настойчиво требует беловолосый, стискивая пальцы на локте пакистанца. Тот отвечает, что не несёт больше ни за что ответственности, напоминает, что и как нужно сказать охране, чтобы его пропустили и притормаживает на обочине. Авель сообщает, что не хочет, чтобы эта машина светилась дальше таким нестандартным пассажиром и уверяет Фираса, что без проблем доберется до места. Тот, кажется, начинает верить в успешность слов Мэйнарда и гасит двигатель, не переставая при этом ругаться. Он выволакивает с заднего сидения сумку Авеля. Колдун благодарит, жмёт руку проводнику и просит ждать его у главного входа, на рыночной площади. Он прикидывает количество часов, необходимое ему на работу и встречу с отрядом и обещает не задерживаться. На случай непредвиденных обстоятельств, оставляет ему свой номер телефона и покидает машину, пряча лицо за тряпкой и очками.
Рынок гудит от бесконечной торговли, препирательств местных с местными. Среди темнокожих, поджарых от солнца людей, встречаются заметно покрасневшие и, напротив, обжившиеся здесь европейцы. Их светлые шевелюры, обвитые платками, ярко выделяются на фоне чернявых голов местных. По пути через рынок, Авель покупает пару пачек здешних сигарет, - говорят, что пакистанское курево та ещё зараза, но табак здесь очень недурственный, - пакет фиников, пару булочек, с трудом выпутывается из назойливого предложения купить ковёр и местные шелковые платки, умело выворачивается из рук какого-то попрошайки. Пожёвывая местную сдобу с вяленой курагой, Мэйнард отдаёт пакет сладостей местной детворе, приставшей к нему на выходе с рынка. Одного из низкорослых мальчишек, он подмечает тут же. Худой, в пепельно-кремовых шортах и грязной футболке, всклокоченный чернявый волчонок держится особняком от толпы сверстников и с завистью глядит на финики. Ребёнок выглядит недокормленным, затравленным и больным. Даже сквозь смуглую кожу проступает неестественная матовая бледность. Он прячет руку в кармане шорт и сторонится мальчишек, задорно пихающих его в плечо. Авель притормаживает на обочине пыльной дороги, закуривает сигарету и не меньше пяти минут выглядывает пацанёнка из толпы, подслеповато щурясь через темную линзу очков. Едва ли это один из многих детей, которых прилично пригрела война, он выглядит для того слишком здоровым, но недостаточно крепким для местных бодрых ребятишек. После недолгих раздумий, Седой принимает решение подойти. Говорить на местном диалекте он не обучен, но, кажется, и его язык вполне мальчишке понятен. Мэйнард подзывает его, оставаясь в стороне, но пыльный человеческий детёныш не торопится подойти. Силой убеждения, поделившись пирожком с курагой, - словно с затравленным голодным щенком, - Авель сокращает дистанцию, присаживается на корточки и узнаёт имя мальчишки. Без наводящих разговоров, он просит вытянуть к нему руки. Шестилетнего волчонка, - именно так он был прозван колдуном «за глаза», - зовут Фуад. Он живёт с отцом и тремя сёстрами без матери. Авель протягивает вперёд руки, прося ребёнка показать взамен свои. Эта беседа начинает вызывать нездоровый интерес у местных и Мэйнард чувствует это, ловя взгляды боковым зрением. Фуад долго мнётся и сопротивляется, в конце концов отступает на пару шагов назад, но всё же стыдливо вытаскивает худые запястья и демонстрирует их седоволосому. На правой руке, чуть выше кисти, находится то, что едва ли можно назвать ладонью и пальцами. Область мизинца до сих пор перевязана не самой чистой тряпкой и заметно кровоточит. Указательный палец присутствует наполовину, а большой неестественно скручен внутрь ладони, как ленивая улитка в анабиозе. Остальные пальцы выглядят относительно целыми, но заметно атрофировавшимися от боли, следов сильных укусов и отёка. Мэйнард спрашивает, что случилось, просит дать ему руку, но Фуад прячет ладошки обратно в карманы, поджимает грязные губы и, пугливо оглядевшись по сторонам, отступает прочь, беря курс на пыльный проулок между хозяйских домов. Авель поднимается и идёт следом, ведомый тонким светлым шлейфом тревоги, тянущимся за истерзанным болью ребёнком. На его теле есть и другие травмы, но они скрыты от глаз чужаков. Оглядевшись по сторонам, Авель ныряет в тень переулка, укрытого от солнца невысоким каменным сводом. Переулок длинный и абсолютно пустой. А в самом его конце на секунду отбрасывает тень детский силуэт и исчезает в проулках дальше по улице. Колдун прекращает погоню, задерживаясь в тени между домами, тушит окурок о влажную стену и припадает к ней плечом. По левую руку, в конце импровизированного «тоннеля» между домов, раздаётся хруст пересохшего щебня и чьи-то тяжелые, шаркающие шаги. Сквозь затемненные линзы очков и относительный мрак проулка, Авель видит одинокий силуэт невысокого, но крепко сложенного мужчины. Он стоит лицом к стражу, широко расправив плечи, держит в руках предмет, смутно напоминающий нож для шкур, крючковатый. Мэйнард спускает на кончик носа очки, за спиной пакистанца видит маячащую фигуру мальчишки и принимает того за «стукача».
Слушайте… — Готовясь принять оборону, глухо отвечает колдун, сбрасывая на землю с плеча спортивную сумку. Он выставляет руки в останавливающем жесте, готовясь объясниться, но мужчина реагирует на слова стража довольно быстро и образом противоположным. Он шагает в темень переулка, приближаясь к Мэйнарду на несколько шагов. У него серое, усталое лицо, перегретое солнцем и напрочь лишенное эмоций. Незнакомец выглядит исключительно воинственно и агрессивно. Авель понимающе кивает, прихватывает сумку за ручки и разворачивается, готовясь без всяких слов просто уйти обратной дорогой. Но с той стороны переулка, перекрывая пути к отступлению, в сводах фигурной арки появляется другой. Бледный, светлые глаза, обострившееся от жажды лицо. Высокие крепкие ноги расставлены так широко, что едва ли можно представить себе, что на такую позу способно существо человекоподобное и прямоходящее Голые синеватые колени, сбитые в шишки икроножные мышцы, россыпь синюшных вен на белой коже. Кровник. Очень голодный кровник. Глухой утробный звук мало напоминает обыкновенное человеческое дыхание и больше походит на рычание, в самом угрожающем его проявлении. Мэйнард бросает сумку под ноги, оборачивается, видя за спиной человека, медленным шагом приближающегося к нему. Над головой в воздух взмывает рой толстых голубей, бликует проплывающий мимо грузовой фургон, отбрасывая солнечные лучи на лицо незнакомца за спиной. В районе шеи, под руками, где-то на животе в разорванной рубахе зияют неприятные гнилостные раны. Кожа на его довольно крепких руках кажется полупрозрачной и мёртвой. Она напоминает разваренный капустный лист и не имеет характерного оттенка местного человека. В ней нет этой природной «шоколадности». Скорее серость пепла. Кажется, если дотронуться до неё пальцами, она на них и останется, старыми, влажными и склизкими ошмётками. Тень.
Понимание скверности всей ситуации приходит быстро и внезапно. Настолько, что Мэйнард не успевает даже схватиться за рукоять ножа, зачехленного на поясе. Уже с двух сторон его подпирают двое. Никогда прежде Мэйнард не встречал таких тандемов. Единственным объяснением может быть только близость к живым кормушкам и рынку, укромное прохладное место для охоты – отличная перспектива вдоволь насытиться на вечность вперёд. Сколько здешних успело исчезнуть благодаря этим ребятам  – до конца неизвестно. С подсчётом тут туго. Ясно одно – Мэйнард может стать очередной монеткой в их копилке. Кровник выглядит застарело и оголодавши. И меньше всего сейчас Авелю хочется стать сосудом, из которого он насытится. Колдун отступает на два шага назад, тень, к которой Мэйнард повернут лицом движется медленно, устало, подволакивает раздувшиеся ноги. Позади наступает Кровник, скаля острую зубастую пасть от уха до уха. Тягучая слюна волоком тащится по подбородку. Седоволосый успевает только рубануть ножом по крепкому брюху бросившегося кровника, услышав где-то справа утробный, булькающий рёв. Полоснувшись о клинок, нежить получает смехотворный урон, но уходит от оборонительного выпада в последний момент подтягивая крепкое мускулистое тело. Взамен она хватает клыкастой пастью колдуна за предплечье и рвёт в сторону. Выразительный рывок и Мэйнард своими ушами слышит, как глухо хрустит под зубами, сухожилие. Боль хватает всё, что ниже плеча. Рукав отрывается вместе с мышцей и уродливо повисает в неестественном положении. От крепкого толчка плечо в плечо седоволосый падает на спину, глухо прикладывается затылком о землю, выбрасывает вперёд разорванную руку. Пролитая кровь будоражит кровника и тот явно прибавляет прыти. Жилистые ноги, ослабевшие и подрагивающие от жажды, не мешают двигаться быстро и жадно. Мужчина оказывается рядом слишком быстро. Авель успевает только беспомощно клацнуть зубами от очередного удара в корпус. Он с трудом сдерживает руками кровника, к которому подключается второй, ещё более голодный, появившийся из неоткуда. Он провозит плечом по стене, оставляя на той остатки своей плоти совершенно бессознательно и бросается на Мэйнарда, хватая того за куртку. Авель сыплет проклятиями, отбивается, что есть сил, но мгновением позже чувствует, как стальной пресс зубов вгрызается в левую ключицу, прокусывая мышцу насквозь и почти полностью обездвиживая. Зубы входят в плоть, словно нож в масло. Побледневшее и без того лицо колдуна искажается в беззвучном крике, Мэйнард роняет нож, выставляет вперёд ладони, принимая на них грузное тело нежити. Острые зубы слева жадно жуют плоть, выкачивая из оперативника кровь и жизненные силы. Мэйнард быстро чувствует дурноту, его мутит не то от страха, не то от кровопотери. Картинка перед глазами резким рывком взмывает к потолку, минуя незнакомые лица ещё двоих, замирает там на мгновение, а потом рушится обратно к полу. Авель чувствует, что чужеродная сила волочит его по каменистой земле и ударяет спиной о липкую, мокрую стену. Раны от укуса прожигает ядовитая боль. Колдун чудом зацепляет уцелевшей ногой лезвие ножа, в крутом удушении пытается подволочить его ближе к себе рифлёной подошвой берца. Когда клинок оказывается ближе, он тянет прокушенную руку против боли к близкой рукояти ножа, но не дотягивается и кончиками пальцев. Чужая сила врезается острым лезвием в живот, чуть ниже пупка, без особых усилий разрезая офицерский ремень и кишки заодно. Мэйнард хватает воздуха ртом, заглатывая добрую порцию пыли. Где-то в отдалении слышится громкая чужеродная речь, топот бегущих людей. Седоволосому хочется верить, что это всё же по его душу. А между тем, вместо холодного клинка, проткнувшего брюхо словно пуховую подушку, внутрь с жадностью пролезает чужая лапа, вороша свежее горячее мясо, словно поспевший в казане гуляш. Может и утрирую, но ощущения вполне схожи. Авель стискивает зубы, но тотчас их же и размыкает, обдавая округу громким, гортанным рёвом. А дальше – перерыв.
Никаких коридоров света. Никаких ангелов. Никакой божественной музыки. Но колдуну уже кажется, что он умер. Чёткое понимание своей абсолютной бестелесности приходит в тот момент, когда кто-то вскидывает его на плечо, словно пушинку. А потом с такой же невероятной лёгкостью бросает в открытый фургон. Авель отрывками видит вокруг себя толпу зевак, чьи-то грязные руки землистого цвета. Кто-то затыкает футболкой дырку в животе, обливает лицо колдуна водой из хрустящей дешевой бутылки из пластика, а потом пропадает даже эта, вдохновляющая на жизнь, картинка. Новых нет. Сплошная чернота, в которой бесконечно сильно хочется спать. И он спит. А просыпается - неизвестно где и когда от пронзительного скрипа разбитого шарнира. Над головой с симметричной паузой проносится свет. Один. Второй. Третий. Лампы. Под ним, мокрым, скользким и бесконтрольным, скрипит каталка, больше напоминающая противень для жарки. На десятой вспышке света в виде люминесцентной лампы, Мэйнард засыпает, как в гипнозе. Снова.

Отредактировано Abel Maynard (2017-06-21 21:40:27)

+2

3

Когда на фоне своих однокурсников, предпочитавших на предпоследней стадии подготовки хирургов отправиться в Европу для практического опыта, я изъявила желание податься в Пакистан, то могу поклясться – непонимание некоторых из них буквально сквозило в воздухе. Особенно остро чувствовалось недоумение со стороны моего наставника – сухопарого, жилистого мужчины-хирурга, с сеткой морщин на лице, выпирающими скулами и терпким сигаретным запахом, которым, казалось, пропах даже его халат. Доктор Хаммел не раз говорил мне – женщина не может быть хирургом. Разумеется, в тех обстоятельствах, когда услышать его могла только я – следовательно, никому бы другому не пришло в голову обвинять доктора Хаммела в ущемлении прав женщин. Он полагал, что многочисленными замечаниями на мою принадлежность «не к тому полу» для данной профессии вообще отобьёт во мне желание заниматься медициной, но пробуждал только злость – впрочем, я всегда подозревала, что в его методе преподавании есть что-то иррациональное в той же мере, сколь и весьма действенное. Не знаю, смогла бы я обрести тот уровень внутренней силы, который не позволил бы мне сдаться раньше времени, если бы не доктор Хаммел; он же подчас охотно делился принципами, которые ему самому помогали в работе, и, пожалуй, я бы смело могла сказать, что если бы не он, многие профессиональные качества не расцвели бы во мне так, как сейчас. В тот момент, когда решилась моя судьба и выбор склонился в сторону раскалённой, обагренной кровью пакистанской земли, меньше всего на лице доктора Хаммела я ожидала увидеть недоумение. Как минимум – равнодушие, как максимум – ликование. Дескать, наконец-то у тебя мозги встанут в нужную сторону. Если выживешь. А если нет – невелика потеря. Немало я удивилась, когда не увидела ни единого отблеска тех мыслей во взгляде доктора Хаммела. Хоть и сложно было назвать это страхом за жизнь ученика, и расспрашивать о причинах моего решения он впоследствии не стал. Мозгоправы всех мастей наверняка не преминули бы вынести определённый диагноз и заключение, меня же и вправду не интересовало что-либо иное, кроме возможности набраться опыта при рискованных обстоятельствах. Последние девять лет я не видела ничего, кроме эмпием, рваных ран и прочих изысков хирургической практики, и в следующие три года не собиралась отвлекаться на что-либо ещё.

В первый же день пекло солнце. Выходить на улицу, как я привыкла это делать в Лондоне, было невозможно – гораздо проще оставаться в тени, поближе к автомату с водой, однако и его то и дело заедало, и желтоватый налёт по краю одноразовых стаканчиков не вдохновлял. Здесь всё было чужое, непривычное, раздражающее – поэтому я предпочитала не заходить дальше пределов операционной и больничного коридора. Экстренных случаев, благо, хватало. Кроме меня, шведки, проведшей фактически всю жизнь в Карлайле, в команде были ещё два американца, один шотландец, один индус и один араб – и слава всем существующим богам, что хотя бы на почве языкового барьера не возникало курьёзов. Или почти не возникало – разницу в акцентах никто не отменял.

Сегодня царила такая же жара, как и в мою предыдущую смену. О кондиционере, разумеется, можно было только мечтать, а выходить наружу в сорокаградусную жару – значит обречь себя на верную смерть, и одна лишь мысль о кофе при таких обстоятельствах вызывала тошноту. Заведующий отделением нашей больницы – Вахид Эль Дин, шестидесятилетний араб со своеобразным чувством юмора, а, точнее, с полным его отсутствием, наличием весьма консервативных взглядов в вопросах семьи и оконченным медицинским университетом в Лондоне, вызывает меня «на ковёр» почти сразу же после операции над разорванной печенью одной мусульманки.

У вас есть какие-то конкретные претензии ко мне? – спрашиваю я, [float=right]http://funkyimg.com/i/2qQ1k.gif[/float] не сводя глаз с бородатого лица заведующего, прекрасно зная, что пока идёт этот разговор, вышеупомянутая мусульманка лежит под капельницей в удовлетворительном состоянии. Идти на открытый конфликт практически на второй же день работы в составе хирургической бригады – сомнительное удовольствие, но раздражение удаётся скрыть с трудом.

Претензий нет. – сухо отвечает Эль Дин. – Но ты, как человек европейской культуры, должна знать, что лечение мусульманской женщины в нашем государстве допустимо только в присутствии её мужа. Всё остальное разрушает внутрисемейные отношения.
Насколько я знаю, мужа пациентки Зуайб нет в городе. Надо было ждать, когда она умрёт?
Подобная крайность не подразумевается.
А мне кажется, что всё-таки подразумевается. Тем более, что главврач больницы – мистер Тёрнер, – распорядился провести операцию как можно скорее.
Всё это так, но я должен тебя предупредить во избежание… конфузов. В конце концов, мне меньше всего хотелось бы идти против заповедей Аллаха.
Я атеистка, господин Эль Дин. Большая часть нашего коллектива придерживается такой же мировоззрения. Но я вас услышала.

***

После обеда – звонок по мобильному.
Ну что, подруга, надеюсь, какой-нибудь смазливый араб не отвратил тебя от достижений в хирургии? – Марита со временем не меняется, переходя сразу к делу без приветствий, удивительно даже, что за время стажировки в Америке год назад я заслужила обращения «подруга».
Не дождёшься. – хмыкаю я в трубку, прижимаясь к стене в коридоре. – У тебя вечеринка, что ты не спишь в 3 часа ночи?
Марита усмехается в ответ:
Вообще-то я на дежурстве.
Повезло с экстраординарными случаями?
Ничего особенного. Один упал с крыши и даже ногу не сломал, у другого скорее психическое расстройство, чем рак сердца. Надеюсь, тебе повезёт больше.
По крайней мере, операция на разорванной печени уже позади.
Пфф, учитывая россказни о террористической угрозе, это ещё цветочки.
С дороги!

На секунду я выглядываю из-за стены в коридоре, улавливая хаотичное движение во главе с главным врачом, и, бросив в трубку отрывистое «Я перезвоню», со всех ног устремляюсь ко входу, откуда на каталке везут мужчину. Европейца, всего в крови и, скорее всего, без сознания.
Что здесь? – [float=left]http://funkyimg.com/i/2qQ1R.gif[/float] я склоняюсь над ним, рефлекторно прижимая кончики пальцев к пульсирующей вене на шее, и отмечая внушительные следы от зубов на ключице.
Множество рваных ран, предположительно от укусов или ножевых ударов, явное внутреннее кровотечение, давление 80, пульс 120… – дальше я не вслушиваюсь, бросаю короткий взгляд на футболку, собранную в комок и воткнутую в рану на животе.
Что у него с толстой кишкой?
Боюсь, там всё в кашу. – тяжело вздыхает Тёрнер. Колёса каталки истерично скрипят по гладкому полу, мне кажется, что лицо у меня в буквальном смысле горит не то от жары, не то от внезапного предвкушения.
Я возьмусь за него.
Сбрендила?! Он не жилец. У тебя мало опыта.
Я буду его оперировать. – с нажимом повторяю, чуть ли не рявкаю в лицо Тёрнеру, когда врачи, везущие каталку, резко сворачивают налево, и я чувствую, что в этот момент готова вцепиться в глотку любому другому хирургу, который скажет что-то ещё о моём «недостаточном опыте». – Или мы тут на деле ведём эксперимент, как быстро человек умрёт от рваных ран? И вообще, я сюда приехала не финики есть... – я чуть не захлёбываюсь воздухом, буквально тараторя на ходу, но договорить не успеваю.
Хер с тобой. – перебивает меня Тёрнер. – Уокер, будешь рядом.

Завязывая на затылке маску и натягивая перчатки, я бесшумно, но глубоко вдыхаю и выдыхаю, чтобы утихомирить бешеное сердцебиение. Пожалуй, Марита оказалась права, когда во время моей американской стажировки как-то отметила, что от вида крови я буквально дурею, становясь похожей, как минимум, на вурдалака. А когда мне в руки попадается сложный и интересный с точки зрения хирурга случай, то связываться со мной в этот момент точно не стоит.

Воздух операционной пронзает короткий писк аппаратуры. Хирургическая игла приятно холодит пальцы сквозь латекс.
Отсос. – наконец мне удаётся как следует рассмотреть своеобразное «поле» для моей дальнейшей деятельности. – Зажим. – я вновь бросаю короткий взгляд на рваную рану на ключице мужчины, отмечая, сколь неподвижно его лицо – ясное дело при наркозе, но сейчас оно кажется почти каменным, – и прихожу к выводу, что многочисленные увечья, работать над которыми я подписалась добровольно, физически невозможно получить от человека. И что я делаю в следующее мгновение? Я откладываю скальпель и нить, запускаю пальцы вглубь разорванной кишки, и вижу, как сквозь латексные перчатки сочится сияние магии – непоколебимой и всепроникающей.
Что ты де... – фраза, сказанная кем-то из коллег, так и повисает в мгновенно сгустившемся воздухе.

+1

4

[float=left]http://sg.uploads.ru/6cXmJ.gif[/float]Думал ли я о смерти, когда крепкие жилистые руки стискивали мою шею в остром желании задушить? Нет. Ощущал ли я боль, когда мне вспарывали брюхо? Нет. Прикидывал ли я свои шансы на успешное выживание в тот момент, когда в моих глазах темнело? Не до этого было. Только в фильмах, оказавшись в критической ситуации, герой думает о том, каково ему будет за чертой, если выбраться всё же не удастся. В реальности – всё совсем иначе. Ты весь всецело сконцентрирован на том, чтобы избавиться от проблемы. Чтобы вывернуться и дать бой, а не валяться в грязи на спине в попытке отбиться от голодных ртов и цепких когтей. Но в какой-то момент я перестал бороться и сдался. Как мышонок в крепком кольце удава, напрочь лишенный воздуха. В мёртвой хватке, сравнить которую можно только с промышленными тисками, я предпринял несколько жалких попыток вырваться. Дёрнулся раз, следом второй, слыша, как неприятно хлюпает в моей брюшине. Кто-то будто набил мой живот пухом, а следом залил киселём, перемешивая всё это добро горячей острой лапой. И чем больше я брыкался в попытке вывернуться из захвата, тем быстрее терял силы. И потерял. Кажется, меня спас мой отчаянный рёв сквозь зубы. Себя я не слышал, но слышали меня. Кто-то наверняка смог отбить моё изъеденное тело от лап налётчиков. Или они сами приняли решение бросить меня на съедение афганским одичавшим собакам, почуяв опасность со стороны. Я не знаю. В тот момент я потерял всякую возможность видеть и трезво соображать и провалился в сон. Не могу назвать его болезненным или беспокойным. В чём-то он был мне даже приятен. Я чувствовал небывалую усталость и радовался тому, что наконец отдохну. И я поддался этому чувству успокоения всецело. Наверное, это и есть «уход», который испытывают все люди, столкнувшиеся со смертью. И главная их ошибка лишь в том, что они не желают ему сопротивляться. И я тоже.
Я не помню и не знаю, как меня грузили в грузовик, собирая мою требуху с дороги голыми грязными руками. Я не видел ни лиц, не слышал ни голосов. Я крепко спал. Я не помню, как меня везли в госпиталь, разгоняя зевак с дороги, чтобы те не мешали проезду. Я не знаю, какими тряпками мне забивали живот, лишь бы он перестал кровоточить и мои шансы на выживание увеличились. Я помню только бледные лампы под потолком. Уже в больнице, душной и серой, я позволил себе не на долго проснуться. И первое, что я увидел – потолок. Не совсем белый, не совсем чистый, с облупленной по углам штукатуркой и этими проклятыми лампами, которые слепили мне глаза. И мне быстро надоело на них смотреть. Вялые попытки ощупать себя руками завершились тотальной неудачей. Кто-то над моей головой пронзительно крикнул на-арабском, но я не понял ни слова. Только озабоченная, дребезжащая интонация. Наверное, кто-то кому-то удивлённо сказал, что я жив.
Помню нападения неконтролиуремых гуев на моих ребят. В форме и полуформе этим существам ничего ни стоит разорвать человека и последнего едва ли спасёт экипировка и приобретенные боевые навыки. В форме зверя гуи необычайно сильны и кровожадны, особенно, если дело касается собственного выживания и удушающего голода. Одного нашего мальчишку из оперативной группы спас бронежилет. Нет, зверь распорол и его, но нам удалось так сильно затянуть крепёжные ремни, что парню повезло не растерять кишки. Я же был совершенно беззащитен перед существами, напавшими на меня в переулке. Не могу сказать точно, кто это был, но когти, которые свежевали меня, были мне знакомы. Теперь я из числа тех, кто вкусил всю прелесть голодного зверя, оказавшись его добычей. Не сомневаюсь, если останусь жив – навсегда запомню эту встречу и это омерзительное чувство опасной остроты на собственном теле. Многое я повидал в жизни, но такого ещё не было.
Меня перебрасывают на стол в несколько пар рук. Подъём, мой напряженный выдох и вот моя спина чувствует холод операционного стола. Я же снова отказываюсь думать и по воле собственного уставшего рассудка и сладковатого запаха наркоза, подаваемого через маску, засыпаю снова. И мне опять хочется проникнуться этим чувством расслабления во всём теле. Все задачи, проблемы и нужды мгновенно отходят на второй план. Я чувствую умопомрачительную лёгкость и приятный покой, который обволакивает меня со всех сторон. Напряженный писк монитора у моей головы слышится всё менее отчётливо, а вскоре напоминает мне далёкое эхо или звуковой сигнал маяка, когда судно подходит впритык к берегу. Равномерные гудки, между которыми можно услышать стук собственного сердца и к этому ритму нелепо напеть в уме какую-нибудь мелодию. Непередаваемое чувство. Если бы я мог, я бы улыбнулся, но мне мешает трубка, глубоко посаженная в моё пересохшее горло.
Проходит час или целая вечность? Я не считал. Чьи-то руки колдуют над моими незаслуженными ранами. Латают мою растерзанную лодыжку, которой я отбивался от угловатой, костистой морды; в глубокую рану на потрёпанной зубами ключице пробирается зажим и схватывает плоскими лопатками-концами надорванную артерию. Моя кровь начинает поступать к телу как следует, лишившись бреши, и я только ощущаю приятное уханье её в висках. Всё встаёт на свои места и кажется вполне нормальным, если бы не содержимое моей брюшины, промываемое спринцовкой на столе рядом со мной. Афганистан, но даже здесь меня не хотят зашивать вместе с палой листвой или обосраной душманами соломой. Но мне совершенно не важно, что останется во мне, когда всё это кончится. Я готов истечь кровью и спать так целую вечность. Я не испытываю никакой неловкости от того, что голым лежу на столе; от того, что чьи-то руки по локоть в моей крови и моём брюхе пытаются нащупать разорванную кишку, полную крови и моих собственных отходов. Мне абсолютно наплевать. Наплевать ровно до той поры, пока чьи-то аккуратные и тонкие пальцы, не лишенные осторожности и кропотливости, находят брешь в моих двух метрах, смыкаясь на ней прищепкой. Всё внутри меня замирает на короткие несколько секунд. Затаивается в ожидании кульминации. Даже та самая, воспеваемая в балладах и легендах смерть с косой выглядывает из-за плеча хирурга с любопытством разглядывая её руки, скрытые во моём животе. А потом мгновение проходит и слабое сияние исцеляющей силы, идущее от женских пальцев, даёт мне сочного леща, выбрасывая из наркоза, словно из переполненного автобуса на ходу. Вы когда-нибудь испытывали на себе действие целебной силы? И я не говорю сейчас о травах, мазях и наговорах деревенских бабушек? Я говорю о первородной, слишком сильной и слишком необратимой силе исцеления, данной нам с переворотом мира. Я родился с такой же, но никогда прежде не ощущал на себе её действие в качестве исцеляемого. Но я знаю, каково это. Ошибочно считать, что целительная сила безболезненно заживляет любые раны. Что на глазах у пострадавшего, они тихо смыкаются рваными концами, возвращая жизнь и благополучие. Следа не останется, это правда и ощущение собственной целостности безусловно вернётся, но только после того, как подопечный случайно окажется в шкуре страдающей жертвы. На пять, десять минут или на целую вечность. Сила обладает небывалой мощью, ощущение излечения сравнима с раскалённой подошвой утюга, плотно прижатой к телу, лишенному кожи. Представили?
Убаюканный наркозом, я выбираюсь из него стремительно, но с огромным трудом. Сравнение с выброшенным на ходу пассажиром из переполненного автобуса, как нельзя удачна. Я кубарем лечу по обочине, сопровождая свои безобидные попытки выкарабкаться из наркотической качки, надрывными стенаниями аппарата жизнеобеспечения. Так проходит ещё минута, а затем, я открываю глаза. И я не в себе. И во мне нет ни капли меня от жгучего ощущения посторонней боли, сжимающей мои кишки. Я не способен понять, что всё это во благо и для того, чтобы поставить меня на ноги и не оставить калекой. Но скажите это эфиру, фторотану и миорелаксантам, превратившим меня в спящий кусок мяса на этом столе. Пройдёт бесконечная вечность, пока я смогу снова адекватно мыслить. А пока, я без разбора хватаюсь руками за всё, что только может дать мне дополнительную устойчивость. Нахожу ворот ассистента, стойку капельницы, роняю её и мёртвой хваткой вцепляюсь в запястья хирурга, щеря красные от крови зубы в абсолютно бессознательном состоянии. Это не моя благодарность за спасение. Это чёрти что. И чем громче из меня выдавливается стон открытого протеста, тем сильнее следует прижимать меня к столу. До тех пор, пока воздух вокруг меня не издаёт глухой ватный «пок» и замыленные окошки под потолком, служащие дополнительным источником дневного света не лопаются в мелкую стеклянную крошку, вываливаясь наружу или на пол операционной, покрытой дешевым кафелем. А кульминацией всего происходящего является лампа светодиодного освещения над головами врачей. Круглая, с яркими белёсыми глазницами, она издаёт глухой треск, меркнет и рассыпается осколками. Добро пожаловать, господин Мэйнард, вас тут сейчас не ждали.

+2


Вы здесь » The Shadows of Dimensions » Чаепитие в склепе » Скальпель, тампон, зажим, спирт, огурец