Карлайл, Англия, 2075 год. 18+
Мира, каким его знали больше нет. Границы измерений стёрты, новые расы, новые войны, общая опасность и борьба за власть. Присоединяйтесь к новой реальности.









The Shadows of Dimensions

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The Shadows of Dimensions » Чаепитие в склепе » Вкус пепла


Вкус пепла

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

Brendon Cartwright & Anna Michelle Bloom http://funkyimg.com/i/ZizW.gif Карлайл, Англия; август 2075 года.   http://funkyimg.com/i/ZizW.gifПосле того как тайны некогда славного доктора Картрайта всплыли наружу, всё, что ему остаётся делать в нынешних условиях - это пытаться забыться. Забыться. И ещё раз забыться.  

+1

2

«Что ты знаешь о политике, Брэндон?»


Этот голос определённо будет мне сниться в кошмарах. Хрипловатый, насмешливый, размеренный, никогда не срывающийся на крик. Наверное, именно таким голосом в начале времён говорил змей из райского сада, увещевая, соблазняя, искушая. Сам не знаю, почему именно эта ассоциация приходит мне на ум, когда я невольно вспоминаю Оруэлла – особенно это странно с учётом того факта, что я никогда не питал симпатии ни к одной человеческой религии, и никогда не полагался на силу некоего сверхразума, только собственного. Но даже его оказалось недостаточно в схватке с Оруэллом – откуда мне было знать, что за все эти годы, проработав с ним в Совете практически бок о бок, я так ничего о нём и не узнал? Зато меня он знал очень хорошо. Лучше, чем я мог себе представить. Непредусмотрительно и глупо я предоставил ему возможность манипулировать собой с помощью клиники – удивительная его способность заключалась прежде всего в том, что никогда в открытом разговоре со мной он не прибегал к угрозам и не рисовал мне грядущие перспективы, если я посмею проявить излишнюю своевольность. Однако я всегда знал, что сладко мне уж точно не придётся. Этот чёртов ублюдок использовал свою осведомлённость об истинной сути моего метода исключительно себе же на пользу – и я предпочитал не лезть зря, прекрасно понимая, что в этом случае мне есть, что терять. Так было практически с самого основания моей клиники в Карлайле – этот ублюдок Оруэлл сразу же взял меня в оборот, видимо, почуяв, что я могу принести ему пользу. И поначалу не ошибся. Меня устраивал поток дотаций с его стороны – развитие клиники семимильными шагами не могло не привлечь новых спонсоров, а меня привлекала мысль в обмен на это нащупывать слабости остальных представителей Совета и глав департаментов, обратив их в том числе и в свою пользу. Я подозревал, что с этой задачей Оруэлл способен справиться и без меня, но в то же время вполне искренне полагал, что мне ничего не стоит своего рода ответная услуга. «Что требуется от тебя? Твоя беспрекословная верность» – прямолинейно заявил он мне тогда, а я считал, что это равноценный обмен.

«Ты учёный, и оказываешь невероятную услугу тем, кто в силу тех или иных причин не способен себя контролировать».


Теперь я думаю, что этот сукин сын каким-то невероятным образом с самого начала знал, что рано или поздно меня утопит. События вокруг меня в последнее время раскручивались с такой невероятной скоростью, что я попросту не успевал реагировать. Последнее, о чём я думал ещё три месяца назад – что у Оруэлла хватит возможностей и хитрости повлиять на эти события, обратив их течение в свою пользу, и, сделав лишь незначительный ход, наблюдать за последствиями, точно за цепочкой рассыпающегося домино. Не удивлюсь, если ему как-то удалось повлиять на то, чтобы ко мне подослали именно эту девчонку – Дельму, кажется, хотя Анна в этом случае сказала бы – так и до паранойи недалеко. Больно хорошо ты меня знаешь, стерва. Ведь это и из-за тебя тоже я оказался на дне.

«Но для власти ты выбираешь слабых. Исход знаешь с самого начала».


И то правда. Никогда прежде я не рисковал пойти против себе же подобного – властного, алчного и могущественного. Хотя кого я обманываю, на фоне Оруэлла всё моё могущество заключалось лишь в стенах клиники, где на меня разве что не молились, любили и ненавидели, страдали и поклонялись, и долгое время раболепное восхищение и ярость моих «подопечных» питала меня в той же мере, в какой Оруэлла всегда питала власть в своей первоначальной форме. О, теперь я нисколько не сомневаюсь, что в это слово он всегда вкладывал своё, особое значение. Власть у него не равняется количеству нулей на банковском счету, и он прекрасно осознаёт разницу между влиянием и деньгами. Как и прекрасно понимает, что истинная власть сосредоточена не только лишь в стенах Совета. Он варился в интригах почти всю свою жизнь, расставляя ловушки вокруг равных себе, я же всегда чуял тех, кто слабее меня. Неважно даже, в чём. Я властвовал над измождёнными и запутавшимися, над теми, кто не контролирует себя и боится той силы, что затемняет их разум и обостряет реакции, впрыскивая в кровь ярость и жажду в равной степени. Я уничтожал тех, кто любил меня, кто восхищался мной, кто ненавидел меня – но не мог мне противостоять. Разумеется, я знал исход с самого начала. Для меня это всё равно что питательная среда.

«А как насчёт того, чтобы властвовать над равным? Не давить мелкое насекомое, загнанное тебе под подошву, а отрубить змею голову?».


Я думал, что у меня хватит сил это изменить. Взойти на новую ступень, которая привела бы меня к гораздо большим высотам и перспективам. Изменить питательную среду – так я это называл тогда. Почему бы и нет? Мне надоело быть для Оруэлла своего рода «мальчиком на побегушках». Чертовски надоело, что ему достаточно только дёрнуть за ниточку – и моими руками он изменит решение в Совете в свою пользу. Когда я помог Анне с убийством Нортона, то вполне справедливо полагал, что мне удастся захватить и более крупную рыбу. А в итоге меня оставили ни с чем. Лишили всего, чем я жил и дышал столько лет. Вместе со своей сучкой Джанет этот кровопийца обобрал меня до нитки, зато Анна наверняка может собой гордиться. В каком-то смысле она заняла моё место. Взошла, твою мать, на престол, отдав самый лакомый кусочек этой ублюдской парочке. Продалась с потрохами. Перешла на сторону врага. Предала меня. Не хочу думать о том, что было бы со мной, не будь её рядом сейчас – с учётом всего произошедшего лучше бы я подох, честное слово. И ведь Оруэлл наверняка знал, что со мной будет, если у меня отобрать самое главное, ради чего я жил. Не удивлюсь, если своими хитровыебанными и не всегда очевидными манипуляциями он повлиял и на приговор – этой полукровке очень хотелось вкусить мою агонию, насладиться ею сполна. «Доволен, тварь?» – хочется прокричать в воздух, когда игла мягко входит в кожу, а раствор сливается с кровью. Вылези из моей головы, оставь меня в покое, дай мне сдохнуть своим чередом! Ты же этого хочешь? Чтобы я пострадал как следует, а потом подох? Радуйся, я не настолько уж далеко от этого.

Вместе с разгоняющимся по венам наркотиком приходит расслабленность. Да, я пал настолько низко, что теперь мне приходится колоться, чтобы не сойти с ума от стыда и унижения. К тому же, это был ещё один способ спать относительно спокойно, не видя каждую ночь подряд один и тот же сон – как я стою на самой вершине, лицом к бескрайнему океану, а мгновение эйфории прерывается едким, отвратительным смехом в спину. Меня толкают с обрыва и я понимаю, что не могу расправить крылья – они то горят на солнце, то истекают кровью, то всё вместе. Ни с чем не сравнимое унижение и бессилие настигает меня каждый раз, когда я закрываю глаза. И только игла в вену хотя бы ненадолго избавляет меня от этого.

Я ничего не вижу и не слышу вокруг себя. Шаги в коридоре. Скрип половиц. Звон посуды. Голос Анны. Что тебе надо от меня, женщина? Мне хорошо. Я ничего не чувствую. Не трогай меня. Под веками – сплошная, благословенная темнота, но стоит их поднять, как я снова чувствую себя на том же самом краю обрыва. Только теперь я не падаю камнем вниз, а расправляю крылья. Мне кажется, что я летаю над океаном, хотя на деле неподвижно лежу на диване. Анна садится рядом со мной, гладит по небритой щеке. В другой держит чашку с чем-то терпким. Что-то говорит. Чего тебе надо от меня? Мне хорошо. Я лечу. Оставь меня в покое.

Как сквозь вату я слышу обрывки её слов. Кажется, она что-то говорит о бессилии. Об унижении. Или о чём-то другом, и это мой разум искажает её слова до невозможности? Плевать. Я ничего не чувствую. Ничего не хочу. Оставь меня в покое.

Оставь меня в покое. – я не сразу понимаю, что сказал это вслух. Поворачиваю голову. Всё плывёт. Лицо Анны теряет форму и очертания, она наклоняется ко мне, но я не вижу её – в следующий момент я понимаю, что это Джанет. Я резко зажмуриваюсь. Оставьте меня в покое. Все. – Хватит копаться у меня в мозгах! – я вслепую выхватываю кружку из её рук и бросаю в сторону. Кажется, я добился своего. Слышу, как чашка распадается на осколки. И я уже больше не лечу. Осколки – это я.

Отредактировано Brendon Cartwright (2017-10-17 23:49:04)

+2

3

Хочешь жить? - спрашивают глаза горящие жаждой и безотчетной радостью.
да - мой взгляд тусклый, почти безжизненный, едва ли положительный ответ имеет силу, когда подкреплен такой слабой мотивацией.
а я хочу, чтобы ты умерла...чья воля сильнее? - это не вопрос, вернее не один из тех вопросов, на которые ждут ответа. Он рассуждает вслух будто и не ко мне обращаясь, хотя на его губах, подбородке на пальцах у шее - моя кровь.
я хочу жить-  мне кажется я говорю это вслух, но все иллюзия, на самом деле я уже умерла, глядя в его чужие, холодные глаза. Они светятся не из-за того, что он - чистокровная нежить, а потому, что в это мгновение он поглощает меня.

В следующий раз в эти глаза смотрел другой человек, да человек, собранный по кускам, выстроенный заново от кожи и мяса до разума, развернувшегося в новом срезе. И в следующий раз уже моя очередь спрашивать.
- Хочешь жить? - это не издевка, это реванш, за все, так как это должно было быть. И рука делает глубокий разрез, настолько глубокий, что лезвие упирается в реберную кость.
- Да - на выдохи кричит он надсаживая горло от боли. Никакой анестезии, теперь мои руки обагряет его кровь.
- А я хочу, чтоб ты умер - и больше ничего. Я получаю то, что хотела и чувствую твердые руки на своих плечах, когда сжимаю бьющуюся быстрым пульсом плоть и тяну к себе.
- Все правильно - в хриплом голосе у самого уха я слышу улыбку и одобрение, поворачиваюсь, ловя короткий поцелуй и резко выдергиваю плоть. Крик обрывается через мгновение, кровь с моей руки с зажатым в ней сердцем, капает на платье, на его руку, спускающуюся к моей талии, мы делим этот триумф на двоих, даже не подозревая, как обманчива эта доступная власть, как жестоко он обманется в самоуверенности и что будет двигать мной, когда я его предам.


-Какого черта ты творишь, Брендон, на что ты рассчитываешь...нужно отступить, послушай меня - я хочу помочь ему наложить фиксирующий зажим на разбитый нос, но он грубо отталкивает меня, молча перелистывая пикантные кадры на мониторе ноутбука.
- Я растопчу его.... - он шипит как змея, вливая в себя очередной стакан виски, наш план провалился, но он не хотел отступать будто обезглавленная ящерица он все еще извивался, в надежде расцарапать обидчика.
- Оруэллы тебе не по зубам.... мы просчитались....
- Нет, я уничтожу их карьеры, они станут изгоями...только посмотри это лучший куш, хотя конечно разрубить их надвое было бы во сто крат приятней - я качаю головой и отхожу. Нельзя позволить ему шантажировать Джейсона Оруэлла. Его связь с сестрой была именно той, о которой я подозревала, впрочем лично меня моральный аспект их отношений не трогал. Конечно, Картрайт был прав подобные скандальные снимки уничтожат карьеру члена Совета и заместителя директора АРБ. Инцест в высших эшелонах власти...никто не закроет на это глаза, однако есть обстоятельства...Черт, да он раздавит нас раньше, чем Картрайт договорит условия сделки. Если бы в клинике все было чисто, если бы не наши тщеславные планы и то, что Брендон успел накуролесить до моего появления, возможно, у нас был бы шанс...хотя стоит ли обманываться на этот счет? Так или иначе Оруэлл нас раздавит.

Пока Брендон вливает в себя еще пол бутылки алкоголя, я просто жду, сидя за его спиной и думаю, что то, что я должна сделать сломает его. Как сломало и переменило меня зверское предательство Нортона, мои дальнейшие действия разорвут его на части. Он останется ни с чем, но клиника сохранится и да, черт возьми, для меня важно, что Картрайт будет жив. Скорее всего он проклянет  меня, захочет чтобы я сдохла в таких же мучениях, что и Нортон, но у меня нет выбора, на самом деле, я утратила альтернативу  в тот момент, когда Джейсон Оруэлл поставил передо мной ультиматум.  Это война, доктор Блум. В этой войне будет литься кровь. Вполне возможно, что не только в фигуральном смысле -он действительно имел ввиду то, что говорил, я удивилась, что он не размозжил голову Брендона в тот миг, когда мы вошли в кабинет Джанет лицезрея последнюю попытку Картрайта переломить ход игры. Это было фатальной ошибкой, меня не тронул тот факт, что он решил действовать относительно Джанет за моей спиной, в конце концов это было частью его натуры, алчность относительно власти, но поступать опрометчиво и бездумно в этой ситуации мы уже не могли.
-  Я просто должна была сыграть свою роль. - говорю я Джанет в ее кабинете перед тем, как выйти и попытаться помочь Брендону. У меня еще есть шанс сохранить клинику, сохранить жизнь Картрайту... Я должна признаться хотя бы себе, сидя в дальнем углу комнаты и дожидаясь, пока Брендон допьется до отключки, что люблю его, не так яростно, и беззаветно как это было возможно в прошлой моей жизни, но люблю. Не знаю насчет него, у меня есть сомнения, но сейчас он настолько не стабилен, что я не могу уйти. А вот сделать то, что спасет его жизнь... я сделаю это.
Когда он засыпает за компьютерным столом, я выгружаю все файлы на флешку трижды форматирую диск и забираю печатный материал.
- Прости, шепчу в его макушку и набираю номер Джейсона Оруэлла. Я предаю Брендона методично, полноценно и получаю предупреждение о дальнейшем обращении к Оруэллу. Я тоже под колпаком, но в отличие от Брендона у меня еще есть шанс удержаться на плаву.

– Верховный суд Совета Рас, изучив имеющиеся материалы дела, выслушав показания свидетелей и потерпевших, установил – признать Брэндона Фредерика Картрайта виновным в совершении преступления, указанным в «Акте о преступлениях против личности», статья 9, а именно: умышленное причинение длительного вреда здоровью, повлёкшее за собой тяжёлый моральный ущерб. Также суд постановил признать обвиняемого виновным в преступлении, указанным в статье 28 – превышение должностных полномочий. Суд приговаривает Брэндона Фредерика Картрайта к пожизненному лишению медицинской практики на территории всего европейского континента, а также лишает права занимать руководящие должности во всех без исключения государственных аппаратах.
Этот приговор равносилен для него сметной казни. Больше он не заговаривает со мной, не отвечает на звонки и не появляется у меня дома. Прихожу к нему сама и в первую неделю мне только и остается, что стоять у запертой двери...он сменил замки. Когда он открывает в первые после вынесения приговора, я больше не вижу Брендона Картрайта, его нет.... И я вхожу в число тех, кто уничтожил его, он смотрит мне в глаза, и я понимаю, что в его взгляде ловлю отражение собственного много лет назад, когда предавали меня... Черт до чего мерзко так точно читать эмоции тогда, когда меньше всего этого желаешь.

Я пытаюсь говорить о нас, он не слушает, пытаюсь рассказать о делах клиники - ему все равно, но когда я называю фамилию Оруэлла, он едва не разбивает о мою глову хрустальную пепельницу.
- Пошла ты, вместе с этими кровопийцами... будешь второй его сучкой, милости прошу...мне ты не нужна больше - вот и все, что я слышу от него. Мне не обидно, я знаю, куда уходят корни его потерь...это предсказуемо. Но я ухожу и как же зря я это делаю. В следующий раз я застаю его за принятием дозы...по венам вижу, не первая.
- Что ты творишь, Брендон, зачем ты это делаешь... ты можешь жить...я мы что-нибудь придумаем...
- Оставь меня в покое, уйди ты со своей философией меня нет, я - никто - он выталкивает меня за дверь грубо, не глядя в глаза. Я первоклассный психолог, но я - та кто его сломал и я не знаю как быть...наркотик теперь главный друг человека, которого я люблю. Через полторы недели я нахожу его в наркотической коме, откачиваю, отвожу в больницу, через три дня, он находит дозу и запирается в своей квартире.
- Еще раз придешь, убью - говорит он, вонзая когти мне в плечо и снова выталкивая за дверь. В этот раз я бессильна и словом и делом... Но я не могу позволить ему умереть и я делаю единственное, что мне остается.

- Вас ждут - в этот дом я вхожу с опаской, последний мой визит имел довольно двоякий флер и честно говоря не внушил мне уверенности в себе. Но у меня нет выбора, я не могу отступить. Моё решение просить помощи у Джанет Оруэлл продиктовано тем, что я абсолютно уверенна, она поймет меня, больше, чем кто бы то ни было.
- И как Вы только решились... - начинает хозяйка дома, не утруждаясь приветствиями. Я вижу за ее спиной Джейсона и отвожу взгляд, не стану снова искушать судьбу, пока у этой женщины есть прямой доступ к моей шее.
- Он принимает наркотики...это уже больше, чем серьезно...еще немного и все будет кончено, и я не могу ничего изменить.... Я знаю, что именно этот исход вас и обрадует больше всего...но - ну что я могу сказать, они желают смерти тому, кого я люблю, а я пришла к ним за советом. Они умны, удивительно собраны и как не странно даже я со всем своим опытом не смогла внести долгосрочный раздор в их единение.
- Зря пришла -констатирую я и внезапно чувствую, как Джанет тянет меня з руку. Да в их тандеме он - мозг, а она больше сердце - хотя бы в этом я была права, значит у меня есть шанс, у Брендона есть шанс - я не должна позволять искре надежды промелькнуть во взгляде. Я следую за Джанет, и все также стараюсь не смотреть на ее брата. Мне довольно четко объяснили, расстановку приоритетов в этом отношении еще в прошлый мой визит.

+1

4

Он принимает наркотики.

В его глазах не отображается ровным счётом ничего. Никакого сочувствия. Никакого сожаления. Ничего, что позволило бы на поверхности радужки прочесть единственную мысль – не стоило доводить до такой степени. Нет, ничего подобного от Оруэлла не следует ожидать. Никогда. Это было бы чертовски глупо. В конце концов, он никогда не питал иллюзий и совершенно не отличался возвышенностью принципов. Оруэлл прекрасно понимал, что если на своём пути ему придётся довести кого-то до крайней степени отчаяния – то он сделает это без лишних раздумий. К чему эти лишние сантименты? На вершине власти они не просто недопустимы, а опасны, и, к тому же, предатели не заслуживают сочувствия. Когда вершишь правосудие, нужно быть последовательным, впрочем, последовательность в любом вопросе крайне полезна. Именно эта мысль без труда читается в глазах Джейсона, когда он видит, как его сестра берёт за руку Анну-Мишель. Возможно, Джанет оценила такой поступок – прийти за советом к тем, кто собственными руками уничтожил карьеру Брэндона. В глазах Оруэлла с гораздо большим трудом, но всё же вполне отчётливо читается злорадство от одной этой фразы, какой доктор Блум встретила хозяев дома вместо формальных приветствий. Именно этого он и ожидал. Именно этого он и хотел. Именно этого – и ничего другого, – он предсказывал ещё до вынесения приговора на суде Совета. Оруэллу чертовски приятно лишнее подтверждение того, что его бывший коллега сейчас страдает – так, как до этого даже не мог предположить. Чертовски предсказуемый исход для тех, кого ослепляет власть. Картрайт там, где и должен быть. И на что рассчитывает Анна в таком случае? Что они могут всё изменить? Что они сделают что-то, дабы помочь ему выплыть на поверхность?

Не сделают.


Какое-то время я чувствую себя полным дерьмом. Хотя кого я обманываю – уже три месяца кряду я чувствую себя полным дерьмом. Постоянно. Неотступно. Но сейчас… Это ощущение как будто обострилось во стократ. До меня только сейчас начинает доходить вся глубина моего падения. Глядя на несколько разбитых бутылок, пустующий холодильник, пустые упаковки из-под шприцов, я вдруг чувствую себя бомжом, для которого домом служит только несколько картонных стенок, смятых и промокших насквозь. Именно такой мне сейчас кажется моя квартира – картонной коробкой, что уже расплывается по швам из-за непрекращающегося дождя. Что и говорить, наркотики здорово изменили моё восприятие реальности. Когда я под «кайфом», то мне удаётся не думать о собственной никчёмности, наоборот, мне всегда удаётся расправить крылья. Бесплодная иллюзия. Я настолько перестал себя контролировать, что даже обращение одно время давалось мне с трудом – как раз в те моменты, когда больше всего на свете хотелось стать птицей и воспарить высоко к небесам, лишь бы не слышать приговор, не видеть эти надменные, незнакомые рожи в зале суда, и не понимать, из-за кого на меня всё это свалилось. Потом я вообще перестал обращаться. И это всё, что у меня теперь осталось – иллюзия. Иллюзия того, что я ещё могу летать, не падая камнем со скалы. Не слышать омерзительный, едкий смех за спиной. Летать. Твою мать, лучше бы мне выдвинули смертный приговор. Тогда ещё был бы шанс, что напоследок перед смертью я здорово оторвусь, каким-нибудь образом сделаю из своей казни шоу. Даже это сукин сын Оруэлл у меня отобрал. Как знал. Конечно, он знал. Даже под кайфом я это прекрасно понимаю. Что он с самого начала всё знал.

Когда я думаю, что теперь у меня даже способность – или, точнее концентрация, – к обращению утратилась, то на какое-то время у меня мелькает мысль, что, может быть, это даже символично. И в конечном итоге я могу сдохнуть в собственной клинике, оказавшись на месте тех десятков «подопытных кроликов», власть над которыми давала мне всеобъемлющее удовлетворение. Может быть, с очередной дозой я окончательно перестану себя контролировать, во мне пробудится нужный ген – невзирая на «чистую» кровь, это было бы логично, учитывая, сколь часто за последнее время я впадал в ярость, и как остервенело бил стекло, бутылки, посуду, лишь бы найти выход этой агрессии, – и, в конце концов, как «безнадёжный вариант», так и подохну до или после реабилитации. Это если в клинике остался хотя бы один, кто помнит суть моего метода и претворяет его в жизнь – а судя по рассказам Анны, таких уже не осталось. Анна. Поневоле я вспоминаю и её, когда раскрывая новую упаковку шприцов. Меня трясёт и колотит, чертовски нужна новая доза, и если я её не получу прямо сейчас, кажется, сдохну прямо на месте. Хотя кого я обманываю – я в любом случае сдохну, от наркотиков долго не проживёшь. Так вот. Анна. Она стала ещё одной, о ком я хотел бы вспоминать при данных обстоятельствах последней, но что поделаешь, если её лицо само по себе всплывает по ту сторону закрытых век. Хорошо, что после того, как я её видел здесь в последний раз, она больше не заходила, иначе я бы точно её убил. Правда, если она припрётся именно сейчас, когда я чертовски ослаблен, то не факт. В связи с Анной мне вспоминается и Нортон.
Вот, значит, какова степень твоей благодарности… – бурчу я себе под нос, закатывая рукав. А ведь и правда. Если бы я, наблюдая за её триумфом над тем полукровкой, мог себе представить, чем обернётся это кратковременное ощущение власти… – Сука. – раствор разгоняется по венам со скоростью света. Напряжение спадает, мышцы расслабляются, эйфория настигает вскоре после того, как шприц отправляется в мусорное ведро. Хорошо. Может быть, можно будет даже немного поспать, без этого повторяющегося из ночи в ночь кошмара.

Чёрта-с два, будто говорят мне обстоятельства, когда я слышу звонок в дверь. Идите все к чёрту. Если это Анна, то она знает моё к ней отношение, её визиты сюда изначально бесперспективны. Не открою. Один звонок. Другой. Третий. Я закрываю глаза. К чёрту. Идите все к чёрту. Я ничего и никого не хочу слышать, я вообще ничего не хочу – только провалиться в небытие. Но нет, эту роскошь никто мне не даёт. Вслед за звонками доносятся громкие стуки в дверь. Твою ж мать. Кто бы это ни был, уходить так просто он явно не собирается, а мне совершенно не нужно лишнее внимание соседей. В конце концов, я сползаю с дивана, с пола поднимаюсь на ноги и, дойдя до коридора, открываю дверь. Анна. Ну кто бы сомневался.

Чего тебе? – с удивлением обнаруживаю, что убивать её в этот раз мне не хочется. Велика честь. Пусть проваливает. Я собираюсь было сказать, что лимит визитов исчерпан, но не успеваю и рта раскрыть, как и захлопнуть дверь прямо у неё перед носом. Анна, растрёпанная и напряжённая, без всякого приглашения проходит – если не вбегает, – дальше, проходя вглубь квартиры. Я разочарованно закрываю дверь, прохожу за ней. Она вскрывает упаковку со шприцем, достаёт запасы дозы. В любом другом случае я прорычал бы что-то вроде «Не трогай, дрянь», но сейчас просто молча наблюдаю за её действиями.

Вот она уже накладывает жгут.
Я не могу помочь тебе, но и оставить тебя тоже не могу…
Что за цирк ты тут устраиваешь? – без энтузиазма прерываю её я, но не отвожу взгляда от её рук, и от иглы, которую она уже нацеливает на собственную вену.

+1

5

Они не помогут, никто не поможет - я не должна позволять этим мыслям роиться в сознании, но холодная ухмылка на лице Оруэлла, которая мелькает, стоит мне войти в их гостиную, добавляет силы этим сомнениям. Ведь то, что сейчас происходит есть ни что иное, как результат их воздействия, их власть использованная в качестве оружия отмщения. И пусть инициировал всё это Брендон, с моей подачи, желаемое сейчас получают только Оруэллы. Мы теряем все, чем дорожили, Брендон уже лишился статуса, дела всей жизни и веры в себя, я видела его злой отсутствующий взгляд, когда он закрывал передо мной дверь. Я тоже потеряла все, не то, чтобы у меня был выбор - пожертвовать собой или Брендоном, но сейчас я отчетливо осознаю, что сохраненный в деле Картрайта пиетет и моя я кобы непричастность к большей части обвинительных статей не сохранила для меня ничего, что было бы мне п-настоящему нужно. Мы были связаны, с того мгновения, как я утаила в отчете то, что мне удалось узнать об именном методе подавления гена. Проникая в мысли и цели Брендона, я не сразу поняла, что постепенно впускаю его в свои. Дальше это был выгодный тандем, Все равно, что обзавестись железным алиби для любой гнусности. Когда я поняла, что люблю его? Наверное в тот момент, когда он целовал меня над трупом Нортона, когда в моей руке перестало биться тело моего убийцы, а Брендон довольно улыбнулся, глядя мне прямо в глаза. И я могла бы быть счастлива, в том понимании благоденствия, которые мы оба могли вложить в это понятие. Но как и Брендон я не умела остановиться, не теперь, когда была окончательно подведена черта под моей прошлой жизнью. Перспективы всегда заманчивы, открывая горизонты возможностей, нужно только хорошенько просчитать альтернативы и убедиться, что партнер - надежен.

Алчность Брендона сыграла с ним злую шутку, не усиль он давление на Джанет, подходи он к ней с совершенно иной стороны и менее напористо, у него был бы шанс, даже с учетом того, что Оруэлл давил на меня, заставляя покаяться, но мы просчитались. И пришлось платить по счетам, без скидок и снисхождений. Потеряла ли я доверие Брендона - конечно, никогда он уже не взглянет на меня без того испепеляющего презрения, хотя уверена часть в этом взгляде относится и к его внутреннему ощущению. Он больше не поднимался к трону, он сидел у изножья высокой лестницы, понимая, что с перебитыми ногами никогда не сможет сделать даже шага наверх. Но я не могла сделать того, что он просил. Уйти и оставить в покое. Я честно хотела, я даже попробовала, прежде, чем заявиться в дом своих и его врагов.
- Если я уйду... это конец, для него...для меня - я смотрю прямо в застывшее лицо женщины, на полном серьезе грозившей вырвать мне трахею, и все еще могу прочитать ее, как ни странно, она не слишком скрывает искренние эмоции.
- Не буду врать, я считаю это было бы справедливо, но вы пришли сюда Анна, серьёзный шаг, хотя и тщетный. Мы не отступимся...не после всего - что я могу сделать, сокрушенно киваю, вспоминая как закатывались глаза Брендона в приступе токсического удушья, уже тогда я думала, что всё. - Нашей..моей поддержки не получит ни одна попытка помочь ему или Вам занять сколько-нибудь ровное положение. - мне всё тяжелее оставаться рядом с ними, ощущая их силу, надменное спокойствие, но что-то заставляет меня оставаться, а не бежать прочь.
- А теперь я скажу Вам, что есть единственный способ узнать, есть ли у него шанс остаться в живых - я вскидываю лицо, жадно вглядываясь в ее лукавую улыбку. - Пусть ощутит потерю полноценно, заберите последнее, что у него осталось. Он гуй, и инстинкты в нем довольно сильны,кроме того, он  - мужчина - она наклоняет голову в сторону брата, неподвижно сидящего позади нее на подлокотнике дивана.
- Если он хочет умереть от очередной дозы, пусть знает, что умрет не один - он не совестливый, едва ли увещевания помогут, а вот прямая угроза потерять вас.... и желательно с частичным воплощением...Вы ведь сможете побороть наркотическую зависимость - я бледнею и холодею стремительнее трупа брошенного в атлантический океан.Она улыбается, о да, представляя себе подобный исход для меня она не кривя душой ликует, но черт побери, эта стерва права. Если он любит....или даже нет, пусть не любовь, если он еще чувствует, что я есть, я с ним, даже после всех попыток прогнать меня прочь. Пусть выпьет эту чашу до дна.... Помимо прочего, оказывается, что Джанет Оруэллл весьма недурной психолог, хотя, пожалуй это потому, что нас многое роднит, не только как женщин.
- Спасибо - коротко киваю я и быстро поднимаюсь. Меня никто не провожает, я меньше всего жду соблюдения этикета в этом доме, но теперь есть шанс...есть шанс спасти Брендона. Пусть ему это не нужно, пусть ему не для чего жить, но если он останется... со мной, я что-нибудь придумаю.
Я не знаю о том, что когда за мной закрывается дверь, Джейсон Оруэлл скользит на диван перед сестрой всматриваясь в ее лицо.
- И зачем все это, неужели тебе его жаль...после всего - руки его касаются ее ног, вызывая теплую, хитрую улыбку.
- Не его - брови Оруэлла взлетают вверх - не вздумай комментировать.
- И ты думаешь она сделает это...для него - все еще изумленный ответом сестры интересуется Джейсон, чуть продвигаясь ближе к ней.
- Я бы сделала это для тебя - для него это не откровение, в отличие от меня и Брендона их связь совершенно другого свойства, но именно это роднит нас с Джанет Оруэлл - для нее также как для меня власть не главная ценность.

Поднимаясь по лестнице я не знаю решусь, ли, первый звонок и я думаю уже о том, нужно ли это мне...ему. Настойчивый стук, ровным набатом и я надеюсь, что в этот раз я не ошиблась, что Брендон не превратиться в нового дракона, который снова разорвет меня на части, чтобы выпить мою кровь. И только когда дверь медленно открывается и его мутный взгляд скользит по моему лицу - бесцветный, лишенный каких-либо эмоций, я понимаю, что Джанет права - это - единственный вариант. Если я его еще не потеряла, сделаю все, чтобы он посмотрел на меня, посмотрел и увидел то, что видела в день убийства Нортона. И если я опоздала, то и мне собственно нечего терять. Рукава рубашки закатаны и я вижу темнеющие от инъекций сгибы локтя. Тошнотворное ощущение бессилия поднимается из глубины, ноя  загоняю его поглубже.  Не для того я выжила, чтобы сейчас самой себя убить..не для того...а для чего? - внутренняя борьба не длится долго, решение давно принято.

Я подхожу к низкому журнальному столику. Он даже ничего не убирает, жгут, дозы, шприцы - будто в легком мареве все это раскинуто передо мной  пиром сладкой, медленной смерти. Я накладываю жгут, быстро задрав рукав блузки до плеча. Вены мгновенно проступают через тонкую бледную кожу, напряженно и часто пульсируя. Периферическое зрение пропадает на мгновение сужая мир до гладкой кожи и выпуклой вены на предплечье.
– Я не могу помочь тебе, но и оставить тебя тоже не могу…
– Что за цирк ты тут устраиваешь? - конечно, он не ждет от меня ничего подобного, альтруизм - не моё, и он это знает. Но сейчас замешано нечто другое, в чем я ему никогда не признавалась, о чем мы не говорили, даже сжигая труп Сэма заброшенном саду старого дома его отца. Это не о любви, это о жизни, которую я не заслужила, и отыграв однажды, теперь должна вернуть кредит. Варварский способ вернуть его доверие или просто легкая возможность искупить грех предательства? Игла касается вены, медленно без рывков входит в кожу, пальцы приходят в движение.Я не принимала наркотики, не считая препаратов в больнице,  но их влияние на цнс мне известно отлично. Я стану законченной наркоманкой с одной этой инъекции. Я не гуй, не полукровка и эта дрянь убьет меня за пару месяцев.

- Это будет честно, всё закончится так или иначе.... тебе нужна власть...мне нужен ты, мы не можем иметь то, чего хотим...что уж... мне не в первой умирать - я улыбаюсь, не широко и без веселья, но чувствую улыбку на своих губах. И я понимаю, что он ничего не сделает, не подойдет и не выбьет шприц из моих рук. Я делаю это не по тем причинам, что движут им - пальцы спускают в вену небольшой пузырек воздуха и  за ним сейчас скользнет ядовитый дурман. -Я люблю тебя - последний раз тот, кому я это сказала убил меня, теперь я делаю то сама, чертова любовь, зачем она вобще существует.

+1

6

Я никогда не заботился о чужих чувствах. Никогда не видел смысла пестовать и лелеять чужие достижения, успехи, поводы для гордости. Я втаптывал их и смешивал с грязью при любом удобном случае – когда явно, а когда не очень, весьма тонко и манипулятивно, – просто потому, что никто не смеет быть лучше меня, ни у кого нет повода чем-то гордиться или воодушевляться, пока рядом с этим «кем-то» есть я. Рядом с изначально слабыми – или, быть может, чуть более человечными, – не составляло никакого труда подпитывать чувство собственной важности, эго, величие, можно называть как угодно, суть от этого не меняется. Власть была для меня всем. Единственный способ ощутить своё величие в полной мере – это на собственной шкуре прочувствовать, как десятки больных полукровок зависимы от тебя. Мне хотелось дотянуться до уровня бога, вершителя судеб, немаловажного элемента, когда дело касалось тысяч жизней по всему континенту – однако довольно долгое время меня устраивало положение бога в собственной клинике. Тогда я считал свою власть в стенах собственного же детища истинной, без всяких лишних оттенков и полутонов; кристально ясное вещество, разгоняющее по жилам кровь и питавшее неведомые ресурсы организма. Положение в Совете было для меня частью имиджа – тогда ещё тщательно отглаженного и залакированного. Своего рода особый статус. Врач-биохимик, светило науки, доктор, улучшивший революционный метод подавления гена агрессии у чистокровных и полукровных гуев, а теперь ещё и член Совета Рас… Мне удалось добиться того, чтобы имя отца, разработавшего этот метод, так и осталось в далёком прошлом – теперь я принял эстафету, поклоняйтесь мне, восхищайтесь мной. Но этот чёртов Оруэлл хорошо знал не только меня – он знал и моего отца, и только теперь я понимаю, что его глазу было открыто гораздо больше, чем я мог тогда себе представить. Анна-Мишель стала единственной женщиной, с которой я до поры до времени готов был считаться, как с равной, Оруэлл же стал единственным существом, который меня превосходил. Именно он в стенах Совета был тем самым «вершителем судеб», от чьего решения зависели жизни тысяч существ по всему европейскому континенту, и только теперь я понимаю, что для него власть значила совсем не то же, что для меня, и даже не заключалась в пределах кабинета представителя. Для меня власть была единственно возможной «питательной средой», единственным способом возвести собственную значимость до ещё больших высот, доказать другим и самому себе – я могу дотянуться до уровня бога, я могу стать богом, я и есть бог. Власть была моим «живительным эликсиром», знание о том, что в моём кулаке бьются десятки сердец, которые я способен раздавить за одно мгновение – самым главным наркотиком. Даже нынешний кайф, из-за которого сейчас гнили мои вены, не идёт ни в какое сравнение. Сейчас всё, что у меня есть – иллюзия, а могла бы быть власть. Должно быть, это и было моей первой и самой главной ошибкой – я жил и дышал одной лишь властью. Оруэлл воспринимал саму её суть иначе. Он так рьяно и упорно достигал всё больших вершин, что очень легко было обмануться, и только теперь я понимаю – власть для него не самая главная ценность. Может быть, именно поэтому он всегда и превосходил меня. Есть для него кое-что несравнимо важнее, точнее – кое-кто. Собственная сестра. Если бы я мог предугадать, сколь сильно они связаны между собой в действительности, вряд ли рискнул бы подступиться к этой парочке. По крайней мере, не с этой стороны.

Любил ли я Анну? Не знаю. На дурную голову сложно думать о подобных вещах. Возможно, я любил её в тот момент, когда с её рук стекала кровь Нортона, или всё это очередная иллюзия, и любил я на самом деле власть. Пожалуй, именно убийство Нортона послужило спусковым крючком – раз я помог Анне совершить её персональную вендетту и раз в каком-то смысле и своими руками убил вхожего в узкий круг власть имущих, то и Оруэлла смогу сбросить с его трона. Если бы первая же часть моего плана рухнула, едва успев воплотиться, едва ли это моё предположение получило лишнюю подпитку. Люблю ли я Анну сейчас? Наверное, в каком-то смысле да, раз до сих пор не разорвал её голыми руками – в самом деле, терять уже нечего. Хотя в данный момент стараюсь об этом не думать, убеждая себя в том, что наркотик лишние силы мне не дал – наоборот, я ослаб только ещё больше. Хотя куда уж больше… Понятия не имею, чего Анна сейчас от меня хочет, зачем ко мне припёрлась. Выглядит она сейчас несравнимо лучше меня – о, да, я не питаю никаких иллюзий по поводу собственного внешнего вида, от прежнего налакированного щёголя не осталось и следа. Я не ожидаю, что Анна начнёт вводить себе дозу – всё это пустая бравада, кишка у тебя тонка, хочется сказать ей прямо в лицо, но я не отвожу взгляда от её рук, даже не пытаясь понять, что ею движет. Больше всего на свете я хочу, чтобы всё это исчезло. Чтобы исчез я сам. Чтобы исчез весь этот чёртов мир вместе с Оруэллом. Я слишком многого хочу, но уж собственное-то спокойствие я заслужил. Как и собирался до этого дня столь же мирно подохнуть в одиночестве – никто бы и не заметил.

Это будет честно, всё закончится так или иначе… – как ни странно, её слова я слышу чётко и ясно, а не сквозь вату, как в прошлые разы, хотя, может, всему виной напряжение Блум, которое отчего-то передаётся и мне. – …мне не в первой умирать. – она улыбается, отнюдь не весело и не торжествующе, и я до последнего думаю, что она просто хочет меня запугать, воззвать к совести, которой у меня нет и она прекрасно об этом знает, чёрт знает, какие ещё мотивы её преследуют… И я только лишь пожимаю плечами в ответ:
Валяй. – и скрещиваю руки на груди, откидываясь на спинку дивана, на котором сейчас сижу, точно в предвкушении занятного представления.
Я люблю тебя, – и палец мягко нажимает на поршень шприца, и я вижу, как мелкий пузырёк воздуха скользит вниз, в вену, я смотрю на это, не отрываясь, и только когда по цилиндру шприца движется небольшая порция набранной дозы, я, к собственному же удивлению, окончательно убеждаюсь в намерениях Анны, и нет никаких сомнений, что если я не двинусь с места, она сделает то, что убьёт её за гораздо меньший срок, чем меня… Какого чёрта?

Я подрываюсь с места слишком резво для того, кто колется уже не первый месяц, и, обхватив шприц, выдёргиваю его одним точным и аккуратным движением – удивительно, что некоторые навыки со временем ничуть не притупляются.
Не… делай… этого… – сглотнув внезапно подступивший ком, выдыхаю я ей в лицо, безвольно разжимая пальцы и даже не глядя на то, как шприц из моей руки бесшумно падает на пол. – Я должен был подохнуть один… Какого чёрта ты вообще припёрлась и строишь теперь из себя великую спасительницу? – мне очень хочется проговорить это с упрёком и обвинением, но всё, на что я сейчас способен – это на глухие, обрывистые, отчасти рычащие звуки, как если бы меня загнали в угол и сжали глотку, не давая сделать и лишнего глотка воздуха. Пальцы дрожат, когда я словно бы поневоле зажимаю предплечья Анны и цепляюсь за край жгута. – Не надо… – я проговариваю это уже гораздо тише, едва двигая губами, чувствую, как меня ведёт и опрокидываюсь перед ней на колени, упираясь ладонями в пол и желая хоть как-то найти опору.

+1

7

- Нужно вводить еще  по 7 кубиков, каждые 3 часа...
- Это слишком много в  такой короткий интервал, вы сделаете ее наркоманкой.
- Мой юный, многоуважаемый коллега, эта женщина не должна была остаться в живых. Такие надрезы, да будет вам известно, если вы благополучно проспали курс анатомички, делаются только в моргах и уж конечно, не с тем, чтобы зашить и наблюдать как славно все заживет.
- Но ее организм, нервная система, мозг в конце концов все будет пересыщено препаратами, мы посадим все внутренние органы.
- Она - человек, не гуй и не нежить, даже не полукровка, если мы не дадим ее телу катализатор в виде этой дозы наркотиков, у него не будет сил справиться с последствиями ранения. Она умрет так или иначе.
- Но это не повод ставить над ней эксперименты.
- Я просто желаю этой девочке выжить, и только... никакой корыстной подоплеки
- эти два голоса: один более хриплый и низкий, второй звонкий, резонирующий - все, что я слышу. Мои глаза заклеены какими-то пластырями, во рту трубка, по ощущениям она гораздо глубже трахеи, хотя едва ли я могу оценить глубину проникновения. Ниже шеи я не чувствую ничего, ни рук ни ног, ни живота. Ничего, будто я голова профессора Доуэля, и давно существую отдельно от бренной тяжести прочей плоти. С одной стороны так хорошо и легко и нет боли... и спасибо,что меня закалывают обезболивающими, а с другой стороны, я не хочу быть говорящей головой, лучше уж смерть


Именно в таких обстоятельствах еще до того как я стала той, кем стала, я думала о смерти как о желанной альтернативе. И меня не прижимали к  стенке, у меня не отнимали смысла существования, нет, меня просто и даже в каком-то смысле банально "вскрыли", чтобы посмотреть как скоро я истеку кровью. Наверное, именно то циничное отношение ко мне любимого существа...назвать его человеком довольно сложно, и выстроило мое нынешнее мироощущение. Я бы хотела быть настолько же циничной, как Брендон, не отвлекаться, на мелочи вроде мести и сердечных привязанностей, но не с моей профессией было начисто лишаться эмоциональной составляющей, а вот хладнокровию Оруэллов можно было завидовать почти открыто. Вы ведь сможете побороть наркотическую зависимость - спросила меня Джанет с насмешливой искрой во взгляде, не ожидая ответа и зная, что я уже зависима, зависима от того, кто считает главной составляющей жизни власть - во всех ее воплощениях. Я не смогу сломать эту конструкцию, мы слишком мало пробыли вместе, чтобы погрузиться друг в  друга в том смысле, который допускает влияние в глубинных воспоминаниях и мироощущении. Если я для него значу недостаточно, то просто совершу этот акт самоубийства, глупо и бесцельно. Я понимаю это четче,чем то, что ждет меня после первой же дозы наркотика. Почему я на это иду? Так ли сильны мои чувства к Брендону...Видимо именно так и есть, иначе миссис Оруэлл, как бы то ни было именно этот статус характеризует ее больше других, не предложила бы мне чудовищный шаг для спасения Картрайта. Не знаю, но едва ли он сделал бы для меня тоже, скорее всего не пришел бы после того, как я выставила бы его из квартиры наплевав на  мою самовлюбленность. Он мог бы. Я нет.

– Валяй -пожалуй, именно этого я и должна была ожидать, и я просто прикрываю глаза, если ввести наркотик медленно, ничего не изменится, место укола может быть будет щипать чуть меньше - вот и вся разница. Эта дрянь быстро попадет в кровь, я испытаю нежеланную эйфорию, кратковременную и бессмысленную. Картрайт посмеется над моей бездумной жертвой и все закончится. Хотя конечно, не так быстро, я попробую удержаться от новой дозы,через неделю полезу на стену, потом приму наркотик снова, в итоге, скорее всего действительно загнусь через месяц или два. Бесславно.

– Не… делай… этого…  - его обрывистая фраза, и я не успеваю даже разжать пальцев, он выдергивает шприц из моих рук. Я не в праве была ожидать этого, не после того, как он совершенно искренне сказал, что в следующий мой визит убьет меня. Меня немного трясет,  в шаге от самоубийства такое бывает, я встречала тех, кто делал это и не раз, знаю всю симптоматику пост суицидального синдрома, но я ведь не хотела умирать...я просто.... что?
- Брендон, я не делаю славу своему альтруизму, спасая тебя...я делаю то единственное, что могу. Ты не хочешь услышать меня, я больше не стану стучаться в запертую дверь. Я предала тебя, продалась...ты в этом настолько уверен, что и мысли не допускал, что все это ради тебя...ради нас...я хочу чтоб были мы...но одного моего желания мало и я сделаю это,- я становлюсь на колени рядом с ним, поднимая шприц.
- Если хочешь можешь сделать это сам и покончить с моими назойливыми попытками раз и навсегда. Две дозы и меня нет - я говорю это серьезно, кажется что это даже не моя мысль, но она приходит так мягко, сама собой будто по наитию и я не отмахиваюсь от нее, я вкладываю в его холодные пальцы шприц, утягивая жгут на руке снова.
То, что я сейчас делаю едва ли изначально укладывалось у меня в голове в стройный план, отнюдь. Я хочу чтобы он жил, но понимаю, что по-другому я не смогу убедить его, нет больше ни одного довода, чтобы уговорить его оставить попытки загнать себя дальше. Дальше некуда. Оруэллы победили он это знает, также как и я, он получил приговор, но мы могли бы, да черт возьми МЫ могли бы пойти другим путем.
- Я предала тебя... это ведь соразмерный откуп.... мы просчитались Брендон, с самого начала, и я выбрала путь, который спасет хоть что-то...но я не учла, что без тебя мне это будет не нужно. - говорят умирать ради любимого человека  - особенная, непостижимая благодать. Идиоты, умирать всегда страшно и бессмысленно, даже ради кого-то, но ощущение полноты, удивительное, когда я подвожу его пальцы к свей вене.
- Тебе это больше не нужно, потому нужно все закончить здесь и сейчас - наверное в моих глазах нет страха, он поднимает ко мне лицо и то что я вижу это смесь изумления и страха в такой концентрации, что я невольно содрогаюсь.
- Одному сдохнуть не выйдет - резонируя мой голос кажется глубже.. Пусть ощутит потерю полноценно, заберите последнее, что у него осталось - я с тобой, если нужна тебе, а если нет - сделай чертов укол.
Вот она его власть - его выбор и я дарю ему эту отнюдь не иллюзорную привилегию выбора.

+1

8

Я не могу восстать из пепла. Не могу, в одночасье потеряв всё, стремиться к другому пути. Не могу, в отличие от Анны, возродиться новым существом, лучше или хуже – неважно, но главное, что новым, обновлённым, другим. Я слишком слаб для этого, и Анна наверняка это знала с самого начала. Или, по крайней мере, угадала. Потеряв всё то, что имело для меня смысл, всё, что я захочу – это упасть на самое дно, но отнюдь не для того, чтобы, оттолкнувшись, начать выплывать на поверхность, нет. Оказавшись на самом дне, всё, что я захочу – это там же и подохнуть. В одиночестве. Это даже странно. Никогда не думал, что, оказавшись на краю могилы, мне будет противна любая мысль о том, чтобы утащить за собой ещё парочку безвинных душ. Хотя нет, парочку было бы в самый раз. Не безвинных, а очень даже виноватых. Этого ублюдка Оруэлла и его сучки Джанет – о, вот их-то я бы с большим удовольствием забрал бы с собой на тот свет, если бы у меня возникла хотя бы малейшая возможность. Но я больше не испытываю никаких иллюзий – такой возможности у меня нет. И никогда не появится. Казалось бы, в таком случае я должен был захотеть отыграться на ком-то другом. Например, на Анне-Мишель. Прекрасная и, самая главное, доступная цель. Сегодня Блум сама ко мне пришла, и мне выдался уникальный случай утащить её за собой в ад, во всех смыслах этого выражения – и я должен испытывать своего рода удовлетворение от одной только мысли, что помру не один. Что, кроме моей драгоценной душеньки, погибнет ещё одна. Но удовлетворения я не испытываю. И даже более того – нисколько не лукавлю, когда говорю, что должен был подохнуть в одиночестве. Даже в нынешнем своём состоянии я прекрасно понимаю, сколь сильно это контрастирует с моим предыдущим заявлением – вдвойне странно, что в тот конкретный момент я и вправду был готов её убить, а теперь, когда мне выдалась эта возможность, от этого желания не осталось и следа. Что со мной стало? Неужели оголившаяся за всё это время боль, стыд и унижение начинают выплавлять из меня иное существо? Неужто Анна ошиблась, и я действительно могу возродиться после столь ошеломительного падения? Но суть-то в том, что я этого сейчас не хочу. Даже если и могу, я не хочу возрождаться. Я хочу умереть. И не надо смотреть на меня сейчас такими глазами, твою мать, не надо давить на мои чувства к тебе – откуда тебе знать, что от них ещё что-то осталось? Я люблю только власть – всегда любил, – признаю исключительно силу, а на тебя, дорогая Анна, мне плевать с высокой колокольни, так что проваливай, пока я добрый. Именно эти мысли сейчас перекатываются у меня на языке горькой, тягучей слюной, и именно их я сейчас остро хочу озвучить с неприкрытой злобой и осуждением, но не могу. Может быть, потому, что сейчас в это не верю? Должно же быть какое-то объяснение тому, что я вырвал у Анны из рук шприц, вместо того, чтобы с удовлетворением наблюдать за её медленным падением. Это чертовски странно, но сейчас одна мысль о том, что она готова умереть вместе со мной, вызывает тошноту.

Краем глаза я вижу, как она поднимает шприц с пола. Сам не сдвигаюсь с места, чувствуя под ладонями колючую поверхность уже запылившегося за эти три месяца ковра. Я упираюсь руками в пол, надеясь отыскать хоть какую-то опору, но головокружение не ослабевает, стоял бы я сейчас на ногах – меня бы вело из стороны в сторону, как пьяного. Несмотря на своё состояние, каждое слово Анны я слышу чётко и ясно.
Две дозы и меня нет, – это не пустая бравада, теперь я знаю это совершенно точно. Она говорит это не для того, чтобы покрасоваться, посверкать своим альтруизмом на фоне моей жалкой, прогнившей до основания душонки, и я с трудом фокусирую взгляд на Анне, когда она тянет мою руку к своему предплечью, всё ещё перевязанному жгутом. Её решимость пугает, и всё, что мне сейчас хочется – это поднять руку, ударить её по щеке, наорать, что она о себе возомнила, да и вытолкать за дверь. Вполне вероятно, что в этот же вечер принять ещё одну дозу, да и сдохнуть от передозировки, приблизив свой вполне логичный конец, и позволить Анне жить уже без меня. Нет, со мной точно что-то не так. Никогда не думал, что меня в принципе будут одолевать подобные мысли. Она ведь предала меня. Эта стерва посмела всё решить за меня, полагая, что она тут самая умная, и оказалась в числе тех, кто столкнул меня с обрыва. Она с Оруэллом – одного поля ягода. И мне не должно быть её жаль, я не должен думать, будто совершаю напоследок какую-то великую благодать, сохраняя ей жизнь, или, точнее, не позволяя ей умереть вместе со мной. Хотя, на минуточку, я так и не думаю. Я просто хочу, чтобы меня все оставили в покое. Хочу встретить свой конец в одиночестве. Я так многого хочу, что ли?
Одному сдохнуть не выйдет, – убеждает меня Блум, и я понимаю, что она, чёрт возьми, права. Во всяком случае, я не могу сейчас подняться с места и вытолкать её за дверь. Это всё равно не возымеет эффекта. Не могу сейчас обратиться в птицу лишь наполовину, раскроив ей горло одним лишь движением длинных когтей. И ввести ей дозу в вену тоже не могу.

Тут я понимаю, что она даёт мне выбор. Своего рода проявление власти. Сделай укол. Сделай всего лишь один чёртов укол. И правда, это должно быть так просто – после этого я буду помирать уже не в одиночестве, а это весело. Своего рода восстановление баланса. Так я думал раньше, когда нечасто и лишь вскользь предполагал, что со мной будет, если у меня отберут всё. Если я окажусь на самом краю смерти. Раньше я думал, что буду там не один, что мне обязательно захочется забрать с собой ещё кого-нибудь, и первым в этом списке, с учётом всех обстоятельств, должна быть Анна. И вот я держу шприц над её веной, совершенно не понимаю, какого чёрта ей нужен весь этот спектакль, но при этом ясно осознаю, что она готова к самому худшему исходу. А я нет.
Пошла ты. – едва ли не со злобой, – хотя на деле, скорее, обессилено – выплёвываю я ей в лицо и, воткнув иглу в мягкую обивку кресла позади Анны, резко спускаю шприц. А потом падаю на спину, устремляя взгляд в потолок. Не хочу думать о причинах своего поступка. Не хочу думать о том, что Анна всё ещё что-то для меня значит, а потому не испытываю ни малейшего желания, чтобы она умерла вместе со мной. Почему всё должно быть настолько сложно? Почему она не может просто оставить меня в покое? Потому что любит? А я? Отчего-то мне очень хочется сейчас показаться в её глазах бессердечным ублюдком, каким я себя всегда и считал, в общем-то, не испытывая никаких угрызений совести по этому поводу; сейчас очень хочется сказать, что мне на неё наплевать, что она мне совершенно безразлична, но ведь она ясно поставила меня перед выбором. Если безразлична – сделай чёртов укол. А я не сделал. – Я не хочу, чтобы ты умирала. – я сказал это вслух? Вот это поворот. – Я просто хотел, чтобы ты оставила меня в покое. И жила бы ты себе дальше без меня, когда я, наконец, подохну. На кой чёрт я тебе нужен? – ну вот я и сдался со всеми потрохами. Да, Анна, ты всё ещё для меня важна – будто бы говорю я, и как после этого обратно вползти в свою защитную скорлупу? – Ты хочешь, чтобы я жил? А я нет. – всё это время я не отрываю взгляда от потолка и даже не смотрю на Анну, а на последней фразе и вовсе опускаю веки, желая, чтобы вдруг возникшие красные пятна перед глазами исчезли. – Зря ты пришла.

+1

9

Я помню как страшно было умирать и помню, как не хотела жить, до  дрожи, до ярких алых всполохов перед глазами, хотя казалось бы желание совершенно противоестественное. Глядя в глаза Нортона, ощущая его зубы, погруженные в мягкую, податливую плоть нужно было распрощаться с надеждой вдохнуть еще хоть раз, предательство соляной кислотой мгновенно содрало с меня кожу, прожгло насквозь нутро,расплавив кости и оставив зияющую черную дыру, будто от едкого костра. И не от кого было ждать помощи. Врачи сокрушенно переговаривались, одевая на меня маску аппарата искусственного дыхания. Холодные руки, запакованные в подвижный латекс, очищали рану от тромбирующейся крови, зажимы соединяли сосуды, блокируя кровоток. Не хочу, не хочу - сухо шептали губы, сквозь корку запекшейся крови. И врач скорой увещевал - Мы вытащим тебя, держись, держись, девочка. А я все продолжала и продолжала - не хочу, не хочу мне было незачем цепляться за жизнь, в которой как мне казалось никогда не будет смысла. Возможно под давлением адреналина и ледокаина, которым в реанимации мне обкололи место разреза, но я думала о том, что в моей смерти будет даже больше смысла, чем в жизни, если врачам удастся ее сохранить. Он хотел сделать меня частью коллекции, он сам сказал об этом, возможно я бы даже увенчала это ужасающее собрание разорванных женских тел и душ, как дорогое украшение витрину ювелирного магазина. И в этом была чистая логика, в жизни, где я должна была стать полуподвижной куклой на шарнирах, со вспоротым животом не было ничего привлекательного. Карьера? Я никогда не смогу быть достаточно уверена в себе ТАК ошибившись в том, кто был движим отнюдь не любовью ко мне, но страстью к смерти. Месть? Слишком недолговечна и даже при удачном раскладе ее осуществления, это не даст мне и толики искры к дальнейшему существованию. Любовь? Больше никогда.

Умирая на операционном столе, распятая под яркими, холодными лампами, я не цеплялась за жизнь, отпуская ее с тоской и горечью. Но мое тело не желало сдаваться, будто отрешившись от ослабевшего разума, оно перегоняло кровь, оно позволяло стянуть края раны и наложить длинный уродливый шов, оно требовало самостоятельного дыхания, когда из моего рта удаляли дыхательные трубки. Оно отказывалось от поддерживающих препаратов, исторгая их из организма и восстанавливая баланс лейкоцитов самостоятельно. И позже, оно просто поставило меня перед фактом - жива! Живи! И я живу и один за одним опровергаю собственные догматы. Я создала себя заново, изменив до неузнаваемости, напоив душу новым содержанием, свершив месть, не ставшую для меня поворотным моментом, а лишь сложившуюся в общую картину. Но одно все же случилось вопреки.... любовь, от которой я отреклась раз и навсегда, снова стала для меня не глупой доверчивостью из прошлого. Она шагнула в настоящее, чтобы поставить меня перед выбором. Жизнь или смерть....

Я уже умирала, мне не страшно, не теперь. Я ценю свою жизнь достаточно, чтобы не совершить самоубийство, но есть какая-то схожесть со стокгольмским синдромом, раз я снова вручаю орудие смерти в руки того, кого полюбила, прекрасно зная, чем это может обернуться. Я сумасшедшая. Но не больше, чем мужчина рядом со мной.

Он выдергивает руку и воткнув шприц в обивку дивана, выпускает содержимое одним нажатием. И хотя он сохраняет мне жизнь, это не приносит за собой облегчения, ему просто не нужна ни моя смерть ни моя жизнь. Я ему не нужна.
- Спасибо - хрипло проговариваю я, снимая с предплечья жгут, рука немного онемела и покалывает до самой кисти - спасибо, что не желаешь мне смерти. - он оседает на пол, прислоняясь к дивану и запрокидывая голову. Ничего не переменилось, тот страх, что я  успела уловить в его растерянном взгляде, уступил место апатии. Мне не удалось склонить чашу весов, видимо потому, что я не довела до конца обозначенное намерение.
- Ты ведь не понимаешь, что такое смерть Брендон, это не даст тебе и толики знания - я киваю на стол со шприцами. Я не рассказывала ему о подробностях своей "смерти", это ведь было и не со мной вовсе, не с той, кого он знал все это время, Анна-Мишель, умиравшая много лет назад не имела ничего общего с женщиной, вырвавшей сердце своему убийце. Не собиралась я исповедоваться и теперь, тем более, что это ничего не переменит. - Что бы ты не думал обо мне, о том, что я сделала, я не могу позволить тебе убивать себя, потому что так ты убиваешь и меня, а я, как не странно хочу жить - произнося это вслух, я будто открываю истину и для самой себя, чему немало удивляюсь. - Впервые...впервые после того случая я позволила себе думать, что могу...надеяться...быть по-настоящему нужной - я не говорю любимой, это было бы самоуверенно - кому-то...тебе. Это и есть суть жизни...по крайней мере моей...ты не просто ее часть, по большому счету... а вот тут я закрываю рот. Это ничего не изменит. Я уже сказал, что люблю его, признать, что не знаю как теперь жить без него - выше моих сил.

- Я уйду... - отодвигаюсь и медленно поднимаюсь на ноги, позволяя себе посмотреть на его отсутствующее лицо. - ты прав, я зря пришла... - мне хочется коснуться его волос, прижать его к себе крепче, чтобы он почувствовал как бьется мое сердце, только вот это уже ничего не изменит. - Ты думаешь, Оруэллы победили тебя? Сломали...нет, Брендон, им на радость, ты ломаешь себя сам, вот сейчас, наверное Нортон был бы также рад, если бы после того, как меня собрали заново, я шагнула с крыши. Иногда в смерти даже больше смысла, чем в жизни и для тебя все закончится...но не для меня. - я отхожу от него, проходя в коридор.

Мне хочется что-то ему сказать, попросить пообещать не употреблять наркотики, что еще, беречь себя? Серьезно? Я не имею права даже просить его о чем-то, что уж говорить о настоятельных рекомендациях. Я же врач...трижды ха.
- Я черт возьми, понятия не имею, как жить без тебя, но это не значит, что пойду сейчас и вспорю свой шов, выпуская кишки...это слабость, Брендон, слабость, которая не может быть частью тебя - я оставляю на столе ключи от старого замка. Отпускаю? Или он меня выгоняет? И откуда эта странная мысль по поводу вспоротого шва, нет нет, я не верю в случайные упоминания, мой разум берет только то, что имеется в наличии, никаких пустословий.  Но это потом, я подумаю об этом потом. Он в самом деле мне нужен, чтобы снова пойти вперед, опять перешагнуть "смерть" и жить дальше, но дело в том, что я ему не нужна.
- Клиника официально передана под юрисдикцию АРБ - бросаю я напоследок и выхожу за дверь. Куда теперь, стою глядя на лестничный пролет. Я не знаю, что делать, логичные действия имеются, бесспорно.Я могу вернуться в Америку, или согласиться остаться руководителем научной лаборатории в клинике, Оруэлл дал понять, что даст мне такую привилегию за лояльность, но я боюсь, боюсь услышать завтра или через неделю, что Брендон Картрайт погиб...передозировка, суицид, сердечный приступ, что угодно и его не станет. Я отхожу в сторону закрываю рот рукой и сползаю по стене прямо на пол. Ненавижу это чувство беспомощности, будто снова умираю на операционном столе, желудок болезненно скручивает там, где кожу метит извилистый шов.

+1

10

Кажется, всё идёт по пизде. Хотя нет, кого я обманываю – по пизде всё пошло ещё три месяца назад, с момента оглашения приговора. Но меня вдруг настигает странное ощущение, что в пределах этой захламленной квартиры, где я коротаю деньки до своей неминуемой гибели, разверзается сейчас ещё один локальный апокалипсис. Странно думать об этом именно в таких выражениях – ведь я привык за всю жизнь не обременять себя сильно положительными чувствами по отношению к кому бы то ни было. Моё прежнее существование было похоже на жизнь хищника, или какого-нибудь паразита – иногда я даже жалел, что родился гуем, оболочка тени была бы для меня куда более подходящей. Всё то, что остальные помещают под характеристику «человечности», и что свойственно даже Оруэллу, для меня казалось неподходящим, или вовсе неприемлемым. Я намеренно не связывал свою жизнь с кем бы то ни было, для меня чужая любовь – как питательная среда. Почва, на которой для стороннего глаза всходят колючие ростки моей циничности и желания втоптать самые искренние чувства глубоко в грязь. Я уважал и признавал только силу – ума, влияния, наработанных и усовершенствованных до самого возможного предела умений. Всё остальное для меня было слабостью. В одном этом слове, «любовь», уже заключена слабость. Думаю, Анна бы меня поняла, если бы я когда-нибудь захотел поделиться с ней своими соображениями на эту тему. Может быть, до убийства Нортона ею двигало не только одно лишь желание мести. Я и понятия не имею, какие отношения связывали её с этим полукровкой в прошлом – мы никогда не говорили на эту тему, и я не считал нужным лезть туда, куда меня не зовут. В случае с Анной это не работало – настойчивость едва ли в тот момент могла сыграть мне на руку. Но теперь я думаю, что, возможно, она любила его – и могла сказать ему об этом совершенно открыто, не боясь насмешки или осуждения. Возможно, он распотрошил её не только в буквальном смысле. Вот где настоящий цинизм переплетается с желанием уничтожить всё самое хорошее и светлое, втоптать все самые искренние порывы в грязь, вырвать с корнем самую сердцевину чувств, подобно тому, как хладнокровно Анна вырвала из груди Нортона бьющийся, кровоточащий орган. В каком-то смысле мы с Нортоном были похожи – он коллекционировал распотрошённые трупы, я – вывернутые наизнанку души. Я втирался в доверие к существам намного слабее меня – к женщинам, жаждущим любви и принятия. Они видели не меня, а свой выдуманный идеал мужчины, мне же не составляло никакого труда укрепить их иллюзию, чтобы потом открыть своё истинное лицо. «Ты не нужна мне» – я говорил эту фразу не раз и не два. Порой совершено искренне, а иногда – просто желая довести жертву до ещё одной стадии невроза, заставить её пометаться из угла в угол, утопить – в фигуральном смысле, – чтобы потом вытащить на поверхность и затем утопить уже окончательно. Эмоциональные качели. Своего рода эмоциональный наркотик. Вот как я любил развлекаться до появления Анны, вне стен своего главного детища. А теперь я прохожу через тот же ад на земле – меня бросает то в жар, то в холод, хочется то смеяться, то рыдать, мне то хорошо, то плохо, но в последнее время я не чувствую ничего. Пустота. Как будто в меня вселилась тень и высосала до последней капли всё то, что делало меня живым существом, оставив взамен только иссушённую оболочку. И только одна мысль, проскользнувшая по самой поверхности сознания – я хочу умереть. И я действительно этого хочу. Оруэлл отнял у меня всё, что было для меня важно. Анне нет никакого смысла нянчиться со мной – и я совершенно искренне полагаю, что в своём нынешнем состоянии я нахер ей не сдался. Пусть уходит. Так будет лучше для неё.

Она всё что-то говорит, когда снимает жгут и поднимается на ноги.

«Я не могу позволить тебе убивать себя, потому что так ты убиваешь и меня, а я, как ни странно, хочу жить».

И мне даже не верится в то, что я сейчас слышу. Я правда нужен ей? Серьёзно? Вот в таком состоянии – доведённый до крайней степени отчаяния, напоминающий бледную копию самого себя? Даже её поступок впечатлил меня меньше в сравнении с этой фразой. В тот момент я цеплялся за мысль, что всё это пустое бахвальство, желание посверкать своей жертвенностью на фоне опустившегося меня. А теперь...

«Ты и есть её часть».

Я не сдвигаюсь с места. Сижу, смотря в одну точку.

«Для тебя всё закончится. Но не для меня».

Замолчи, оставь меня в покое. Тебе не нужна та жизнь, которую я выбрал для себя, и не надо сейчас пытаться до меня достучаться, говорить, что я тебе нужен. Ты сама-то в это веришь? Почему-то очень хочется сказать ей именно это, однако я молчу, чувствуя, как комната крутится в странном, хаотичном ритме. И вслед за этой мыслью меня вдруг настигает следующая – вот к тебе сейчас пришла женщина. Единственная, которую ты когда-то признал равной себе. Вот она грозилась ввести себе наркотик, если ты сам не прекратишь колоться. Говорит, что любит тебя и явно намекает, что не может жить. А ты сидишь тут, ёбанная селёдка, и только моргаешь. Ну а что, в сущности, я могу сказать? Ты нужна мне, Анна – и потому я не хочу, чтобы ты связывалась с таким типом, как я. Сомневаюсь, что такая логика окажется сейчас приемлема для Блум. Она хочет, чтобы я жил. Без вариантов. В этом наши цели расходятся. Она знает, что такое смерть, проходила через неё, и считает, что я слишком слаб. Да я и не спорю. Правда в том, что я не привык слышать таких слов: «Я люблю тебя». Вернее, слышать-то привык, но явно не ожидал этого от женщины, которую… Тоже люблю? У меня сейчас такое ощущение, будто с меня содрали кожу и оставили в одиночестве умирать. И тут я понимаю, что сейчас Анна действительно уйдёт. И я действительно останусь в полнейшем одиночестве. Умирать. Мне казалось, что я уже привык быть один – в сознании, искажённым наркотиками, один день похож на другой. Но почему-то именно сейчас перспектива остаться одному меня пугает. И до одури хочется вползти обратно в свою защитную раковину, плюнуть Блум вслед что-то вроде: «Вали и больше никогда не возвращайся», но я знаю, что это всё равно ничего не изменит. Она действительно уходит.

Клиника официально передана под юрисдикцию АРБ.

И всё. Шум закрывающейся двери и тишина. Скоро я достигну своей заветной цели и подохну в гордом одиночестве. А что потом?

Анна… – это не похоже на окрик, по правде говоря, сейчас я вообще с трудом узнаю свой голос. Мозг будто лихорадочно сжимается в черепной коробке – по крайней мере, ощущения именно такие, – и вращение комнаты только усиливается, когда я всё-таки поднимаюсь на ноги. – Анна!.. – вот сейчас это чертовски глупо. Пытаться вернуть её, когда она уже ушла. Может быть, её даже не окажется на лестничном пролёте, что было бы вполне логично. Но я почему-то прусь в сторону входной двери, раскрываю её и… Обнаруживаю Анну около стены неподалёку. Сидит, прислонившись к ней спиной. И я совершенно не знаю, что следует сказать. Как убедить её остаться. Остаться? Зачем ей оставаться? Но она ведь сказала, что я ей нужен. Мало ли кто что кому сказал. Этот диалог на два моих голоса в моей же голове длится около секунды, прежде чем я сдвигаюсь с места, подходя к ней ближе.
Анна, – теперь, когда я вижу её сидящей у стены на лестничной клетке, хочется сказать ей совершенно другое, хочется, как это ни странно, исповедаться перед ней, хотя едва ли следующая череда признаний хоть в чём-то её удивит. Но не стоит забывать, что я всё ещё под действием наркоты, меня ведёт из стороны в сторону, нервы натянуты до предела, и в конце концов, я попросту падаю, когда протягиваю руку Анне. Будто бы инстинктивно, вслепую цепляюсь пальцами за её колени, как за спасительную соломинку, кладу голову ей на живот, и выдыхаю только одно: – Не уходи.

+1

11

Ужасающее заблуждение считать, что люди достаточно циничные для того, чтобы идти к своей цели в прямом смысле по головам и костям, не могут при этом обладать другой стороной. Что под непрошибаемым панцирем амбиций и гордости нет ничего, кроме разве что полой оболочки. Рассказы про омуты и чертей отчасти можно соотнести и к тем, кто и без того имеет весьма демоническую натуру, не скрываясь за благовидным образом степенного, алчного стратега. Политика и власть, сами по себе не меняют человек в сути того,кем он является, приходя к этим величинам. Как правило, мы уже обладаем рядом качеств, взглядов на жизнь и принципами, обретая возможность "разделять и властвовать", в какой бы степени это не обретало воплощение.А меняют нас, выстраивая в новом порядке люди и обстоятельства, которые мы допускаем гораздо глубже видимой оболочки. В первый раз это делать не страшно, даже наоборот трепет предвкушения перебивает даже чувство самосохранения и мы шагаем вперед, не глядя под ноги или по сторонам, мы верим словам, открытым взглядам и  не задумываемся о последствиях. Первое предательство не отрезвляет, оно сокрушает мир, в одно мгновение, впрочем, мы тут же отстраиваем его с неистовством и усердием, чтобы боязливо озираться по сторонам и тем не менее снова искать того, кому можно верить, теперь уже с настороженностью. Если случается так, что предательство выбрасывает нас на грань жизни и смерти, вот это уж совершенно наверняка, не просто меняет нас, не просто разрушает хрустальные, прозрачные стены, воздвигнутых до того "замков", такое заставляет отстраниться от любой формы доверия  и откровенности. Я - психолог с обширной, разносторонней практикой, я знаю мысли представителей всех рас, живущих в более не разделенных границами измерениях, ну разве что, кроме теней, которые в моем случае скорее плоские черви, нежели сознательные особи. Я проникала в разум нежного ребенка и жестокого убийцы, созерцала  самые чистые и самые омерзительные помыслы. Но, как это банально, оказаться сапожником без сапог. В моей жизни было предательство, была смерть, и много лет беспокойной, но ровной в эмоциональном плане жизни,п похожей на салат из спаржи - питательный и пресный. Я знала куда и зачем иду, месть была частью этого пути, не главной и уж конечно не единственной линией финиша, но довольно внушительной составляющей этого пути. Планомерно и взвешенно, обретая союзников, приближая врагов (чтобы пристально за ними следить) я двигалась вперед, пока на моем пути не оказался Брендон Картрайт. К своей чести скажу, что в нем было чего-то совершенно необыкновенно, он не стал для меня неразрешимой загадкой, даже наоборот я поняла его в стольких аспектах, что даже переняла кое-что, разделив цели и намерения далекие от благородных. Идти вместе с ним к власти оказалось приятно, вершить с ним месть - захватывающе, а вот любить его оказалось больно.

Я почти забыла это ощущение, вернее даже не так, я сознательно вытеснила из памяти это чувство, сродни зависимости, но я доверяла Брендону, вопреки самообману отсутствия более глубокой связи  и зависимости от возникшего чувства, я верила ему. То, что он не доверял мне настолько, чтобы остановиться, когда я просила об этом, не насторожило и не отрезвило. Наверное, подспудно я знала, что так будет. Хотя бы по той простой причине, что, как однажды сказал мой бывшей муж, к взаимности чувств невозможно обязать, если уж вляпался мучайся в одиночку.  Хотелось ли мне думать, что я важна для него? Думаю какие-то признаки этого я находила и без словесного подтверждения, по крайней мере до сегодняшнего дня.
Я знала, что увижу, заходя сегодня в его квартиру, даже подозревала его реакцию на мою угрозу, ту самую первую, когда он раскинувшись на диване отрезал короткое "Валяй", наверное, я даже ждала этого равнодушия, как возможности ...что? Окончить свою жизнь бесславно и бессмысленно...вот же дурость.

Нужно подняться, выйти из дома, сесть в такси и поехать ...собрать вещи. Я решила вернуться в Америку, Хьюстон ждал меня обещанными еще до отъезда возможностями, клиника теперь всецело была подчинена АРБ, весь штат ученых и даже младшего персонала был заменен на офицеров агентства. Оруэллы едва ли станут доверять мне, даже зная, что я благоразумно никогда не восстану против них. И не то, чтобы в этих условиях мне не доставало свободы, просто для чего это все теперь? Держа иглу в крошечном отверстии вены, к своему стыду я поняла, что снова сделала шаг, безоглядно и глупо. Моя жизнь стоит на кону, не перспективы обладания властью, а именно жизнь, а все, о чем я могу думать...Брендон Картрайт. И я не могу справиться с этим, как если бы мне было двадцать три и я видела свой распоротый живот и оскаленную пасть нежити, не веря в предательство, видя во что превращается моя любовь. Любовь...кажется в этот раз я оказалась еще большей дурой. Я почти собираюсь с илами, чтобы подняться, когда на лестничном пролете появляется Брендон.

- Анна - его хриплый голос не способен произнести ничего громче, чуть пошатываясь он идет ко мне и я понимаю, что вся собранность снова исчезла мои руки и ноги словно желе мягкие и неподвижные. Он становится передо мной на колени, вернее даже просто падает рядом и тянется рукой к моим ногам, а я смотрю во все глаза, стараясь даже не моргать.
- Не уходи. -гудит короткая фраза, когда его голова касается моего живота, крепко прижимаясь в жесте отчаяния. Мои руки вздрагивают и кажется реагируют раньше головы. Ладонями я обхватываю его голову, сжимая крепко, наконец могу и закрыть глаза, из под сомкнутых век тут е струятся слезы. Мне не больно не больно не больно - уверяю я себя, пока жжет тонкий, кривой шрам по всей длине. Он думает, что я брошу его одного в этом...с этим. Нет нет, не брошу я ведь сказала... не нужно так.
- Брендон не надо, не надо, я помогу тебе, я не уйду - почему-то я сейчас не думаю о том, что его жест и эта фраза продиктованы ответным чувством. Я видела людей и полукровок в глубокой зависимости, знаю, как это бывает, как наркотик порционно позволяет сознанию постигать все перспективы. И как часто отступая бравада ненужности жизни, уступает место страху. Я поднимаюсь и тяну его за собой, сидеть в коридоре нет смысла. Он тяжелый, но не обессилил настолько, чтобы всей массой повиснуть на мне, потому мы добираемся до двери, закрыв ее на замок, я приваливаюсь к дверному косяку, глядя на его отсутствующее лицо.
- Если ты разрешишь..я помогу.. - если ему нужен врач, я буду врачом, если нужен друг буду и не важно, больше ничего не важно, потому что вопреки здравому смыслу, имея за плечами тяжелый опыт, я опять делаю этот шаг, глубже, шире, потому что люблю его, даже если ему это не нужно. Джанет Оруэлл была права, мне удалось заставить его ощутить полномасштабность потери, теперь бы вытащить его и можно будет уйти. И я уйду.

+1


Вы здесь » The Shadows of Dimensions » Чаепитие в склепе » Вкус пепла